Страница 13 из 320
Не то чтобы Виктор Игоревич был не способен на глубокие эмоции, нет. Очень горячее, нежное, вечное, как небо над головами и надежное, как земля под ногами, чувство давно жило в его сердце. Это было чувство любви. Любви к самому себе. Если посмотреть правде в глаза – он вообще был преданнейшим однолюбом! Ведь соперников самому себе у Виктора Игоревича никогда не было и быть не могло.
Поэтому, правда жизни о том, что самый лучший в мире сын - сын такого отца! - не готов с первых месяцев восторженно выслушивать его байки, гонять в футбол и ходить на байдарках, его слегка подкосила. Ребенок все время плакал, плохо ел, плохо спал, болел животиком, срыгивал, в общем, представлял собой весь набор проблем, от которых оптимистичный и обаятельный Виктор Казарин старался держаться подальше.
Проблем добавляла и сама Валенька, очень медленно оправлявшаяся после родов. Каждый вечер она встречала мужа заплаканными глазами, упреками, подозрениями, сменявшимися на клятвы в вечной любви и требованиями ответных клятв от него. Клятвы Виктор Игоревич раздавал щедро, красноречиво и очень убедительно. Жена немного успокаивалась, но не надолго.
В конце концов, Виктор решил, что материнство стало слишком тяжелым грузом для его супруги, основное предназначение которой заключалось в украшении его жизни. С характерной деловой сноровкой, которая очень пригодилась ему в будущем, он нашел ребенку опытную сиделку, тем самым освободив Валеньку от утомительных обязанностей матери, которые плохо сказывались на ее внешности и характере. Благодарность Валентины Михайловны не заставила себя ждать. Она то смеялась, то плакала, все повторяя "Спасибо! Спасибо!" Ведь своим своевременным вмешательством муж просто-напросто спас ей жизнь и репутацию.
К тому моменту, когда маленькому Марку исполнилось полтора года, Валенька не только поняла, но и приняла для себя страшную истину: ребенка своего она не любит. Не ненавидит пока что, но и не любит совсем. Мало того, он безмерно раздражал ее по мелочам, раздражал до такой степени, что она начала бояться себя и своих реакций. Когда, движимый детским любопытством карапуз, полз к включенной плите, молодая мать с тайным злорадством наблюдала, как он прикладывает пальчик к горячей поверхности, а потом отдергивает с визгом. Жалко в такие моменты ей сына не было. Она нравоучительно говорила "Вот не будешь лазать куда не надо" и гордо удалялась в спальню, пока зареванный мальчуган всхлипывал на полу кухни и даже пытался сам себя пожалеть, обхватывая руками за плечи.
Мысль о том, что так больше продолжаться не может, настойчиво побеспокоила Валеньку после одного показательного случая. Стоя у открытого окна кухни, она с плохо скрытой жестокостью наблюдала, как Марк подтягивает к подоконнику высокий табурет и пытается посмотреть, что же там творится на улице. И только когда стул угрожающе зашатался и ребенок едва не вывалился в открытое окно, Валенька опомнилась. В последнюю секунду, схватив сына за край одежды, она спасла жизнь этому маленькому, но такому проблемному и нелюбимому человеку. Потом она его, конечно, отшлепала и поставила в угол. Но наказание сына больше не приносило ей той радости, что раньше.
"Как я могла? Я чуть не убила собственного ребенка!" - потрясенно думала она, прижимая к вискам трясущиеся руки, - "Что сказали бы люди!? Это был бы такой скандал! Он был так повредил Вите на работе! Нет, решено! Срочно или сиделку Марку, или няньку! А я... Я так больше не могу!"
Поэтому решение мужа освободить ее от неприятных материнских обязанностей она восприняла с горячим энтузиазмом. Марк был сдан на руки многочисленным нянькам, а после - в детсад, Валентина Михайловна вернулась к привычной жизни светской красавицы, а Виктор Игоревич обрел желанное благополучие в доме.
Благополучие это, однако, оказалось липовым. Потому что, несмотря на исправившийся характер жены, ребенок продолжал приносить одни лишь неприятности.
По иронии судьбы, Марк унаследовал от родителей самые яркие их черты, но в новой комбинации они дали ему очень тяжелый характер. Переняв от Виктора Игоревича жизненную хватку, волю и целеустремленность, он, тем не менее, был напрочь лишен отцовского обаяния, открывшего перед Казариным-старшим не одну дверь. Если отец мог влюбить в себя с первых же секунд - сын с легкостью вызывал враждебность со стороны сверстников и взрослых. Люди сами несли желаемое Виктору Игоревичу, и отвешивали благодарные поклоны за то, что этот приятнейший человек соизволил принять их дары. Марк же продавливал, требовал и забирал свое силой, не тратя времени на лишние объяснения и этикетные церемонии. Оба, и отец, и сын всегда получали желаемое - только Виктора Игоревича окружение боготворило, а Марка побаивалось и тихо ненавидело.
А еще ребенку достались материнская гордыня и максимализм, что в сочетании с волевым напором делало его нрав практически невыносимым. Для него существовало только черное или белое, правильное или неправильное, только две крайности: хорошее или плохое. Была у мальчика еще одна странная черта - радикальная, даже немного болезненная тяга к справедливости, возможно, потому что жизнь с самого начала была к нему не слишком справедлива. И это стремление обычно приводило к конфузам и очень щекотливым ситуациям. Марк залихватски рубил правду-матку в глаза взрослым и детям, в то время как Виктор Игоревич самозабвенным враньем пытался замять сыновью недипломатичность.