Страница 24 из 33
- Да, да, он самый.
Рыжий присел на корточки, позволяя собаке обнюхать себя и вылизать мокрым языком лицо. Удивительное дело, но его обычная брезгливость в случае с Айзой не работала.
Глеб до сих пор видел в ней того несчастного, покалеченного щенка, спасенного им десять лет назад. Так матери видят в своих сорокалетних сыновьях не взрослых, состоявшихся мужчин, а те розовые комочки, что впервые кричали у них на руках. Может, глупо прибегать к подобному сравнению, но Глеб чувствовал себя отцом и матерью Айзы одновременно. Во всяком случае, хлопот с ней в свое время было не меньше, чем с человеческим детенышем.
Бабушка неодобрительно смотрела на внука, но не вмешивалась. И лишь когда они вошли в дом, заметила:
- Теперь придется с мылом умываться. Не давай ей такое проделывать. Неизвестно, какая зараза у нее в пасти живет.
Пока внук тщательно приводил себя в порядок в небольшой ванной, старушка успела накрыть на стол. «Обед для нищих», как она выразилась, включал большущую миску наваристых щей, кусок отварного мяса с пюре, а также оладьи с чаем. Наверное, у всех бабушек что-то происходит со зрением, ибо внуки им всегда кажутся бледными и тощими, аки Кощеи. А еще появляется избирательная глухота:
- Положить тебе добавочки?
- Я наелся. – Для большей выразительности Глеб расстегнул дававший ремень.
- А все-таки, положить? – «не услышала» бабушка.
- Ну, ба! – совсем по-детски взмолился рыжий.
Дома он обходился практически двухразовым питанием. Бутерброд на завтрак, в обеденный перерыв съедалась какая-нибудь слойка или коржик, и только вечером парень мог рассчитывать на макароны с сосисками. Если до того их не сжирал Тема, а такое случалось с завидной регулярностью. Так что желудок Глеба воистину был не приспособлен к таким олимпийским рекордам по растягиванию.
- У меня к чаю еще сушки есть, будешь?
- Нет, нет и еще раз нет!
- Глеб, чего ты возмущаешься? Я же тебе не дрянь какую-нибудь предлагаю! Не хочешь, так и скажи, - обидчиво протянула старушка. Потом неожиданно добавила: – Твоя мать мне звонила, приехать хочет.
- Зачем? – чуть не подавился чаем Глеб. – Кто ее сюда звал?
- Глебка, это же твоя мать. И моя дочь, между прочим. Она имеет такое же право навещать меня, как и ты. Разве ты не хочешь увидеться с матерью?
- Она бросила меня. Бросила нас. Если ты хочешь с ней встречаться, дело твое. Я даже не помню, как эта женщина выглядит, - процедил рыжий.
Бабушка поджала губы и начала молча убирать со стола. Этот разговор повторялся всякий раз, когда ее милая Алина появлялась на горизонте. Стоило старушке заикнуться о ней, выражение лица внука становилось нечитаемым. Он любил мать, но разлука превратила родных людей в чужаков. И если Алина пыталась в свои короткие приезды наладить отношения, то Глеб с каждым годом все больше отдалялся.
«Она не виновата, - твердила бабушка. - Так сложились обстоятельства. Мы едва концы с концами сводили, а в этом городе у нее не было перспектив».
И Глеб глотал эту ложь, пока не начал чувствовать ничего, кроме горечи. Мать перестала навещать их в выходные, потом и в праздники. Хорошо хоть на дни рождения своих мальчишек иногда объявлялась, чтобы тем же вечером исчезнуть. Бабушка по-прежнему понимающе кивала: «Езжай, дочка, мы тут сами справимся», - пока Глеб у себя в комнате глотал злые слезы. Однако уже на следующий приезд матери всякая злость испарялась, уступая место надежде. А вдруг она не уедет больше? А вдруг останется с ними?
Но порой приходит такое время, когда умирает даже такая живучая тварь, как надежда. Рассыпается на осколки с острыми краями, ранящими душу, делая ее безжизненной как пустыня.
- Она спрашивала, как Гриша… - попыталась возобновить разговор бабушка.
- Ну-ну, - мрачно усмехнулся рыжий. – Знаешь, ба, передай своей дочери, что она может забыть о Гришке. Потому что я на километр не подпущу ее к брату. Поздно спохватилась! Надо было раньше думать о нем. Ты всегда говорила, что мать уехала ради нашего будущего, ради нашего наследства. Так вот: единственное наследство, которое я получил – ненависть. Я ненавижу ее…
- Глеб, разве так можно! – всплеснула руками старушка.
- А можно было оставлять своих детей: одного умирать, а второго наблюдать за тем, как родной брат превращается в овощ? – не выдержал рыжий. – Извини, но я больше не хочу ничего слышать. Давай лучше поговорим о тебе. Что ты хочешь выращивать в теплице?
- Ой, Глебка, – тяжело вздохнула бабушка, но продолжать бессмысленную дискуссию не решилась. – Да хотела там зелень посеять, редисочку. Все пораньше взойдет, будем в мае свои салатики кушать.
Рыжий внимательно слушал, иногда поддакивая. И постепенно успокаивался. У него впереди были целых три дня, и он обязательно со всем разберется.