Следователь

Но заговаривать зубы Другой!

В камеру к Па-Фу, как оказалось, можно было попасть только через потолок. Вежливый инквизитор с серебряными нашивками, выдающими его принадлежность к Ударному Корпусу, провел следователя в маленькую комнатку с люком в полу, открыл сложный запор и опустил в открывшуюся дыру легкую металлическую лесенку. Фигаро поблагодарил, сглотнул слюну и полез вниз.

«И о чем с ней говорить?», – в панике думал следователь. «Ума не приложу. Вот же подлец, этот Логос… Взять бы его, да засунуть сюда на пару часов – пусть пообщаются».

Фигаро растерялся. Он не так представлял себе этот момент: смущенный следователь и смеющееся существо с другого плана мироздания. Это совсем не было похоже на допрос.

Голос-музыка, голос-ручей. Его можно было бы слушать часами и это бы не приедалось, как патефонные пластинки или опера… Следователь заворожено кивнул.

- Угу… – выдавил, наконец, Фигаро. – А Вы что, читаете мои мысли?

- А как же…

Пару секунд Фигаро колебался, а затем, внутренне сжавшись, пожал маленькую узкую ладошку.

- Очень приятно, – он поклонился, поражаясь тому, насколько легко и непринужденно это у него получилось.

- Ты… Ты их убиваешь?

- Но… – Фигаро потряс головой. – Я не понимаю. Вы ведь мстители, так?

- Ни черта не понимаю… – Фигаро вздохнул и поискал взглядом, на что бы сесть. Но в камере был всего один стул, поэтому следователь просто сел на пол, скрестив ноги по-турецки.

- Все непонятно. Вот ты говоришь, что ты не мститель. А что, по-твоему, есть «восстановление справедливости»?

- Логично. Но ведь человек, в отношении которого было совершено злодеяние, становится, так сказать, побочным адресатом мести. Когда преступник покаран, мстителю может стать легче, но боль потери никуда не девается. Разбитую чашку уже не склеишь так, чтобы не осталось трещин…  я понятно выражаюсь?

- Но как? Он что, все забывает?

- То есть… – Фигаро запнулся, – То есть, вы убиваете того, кто просит вас о мести?

- Но… Но человек больше себя не помнит!

- И проситель… Ему… хорошо?

- Э-э-э… Спа-а-а-сибо… – следователь ошарашено захлопал глазами. – А что, собственно…

- Так ты…





- К ней… Так это тело той, кто просила тебя о справедливости?

- Да… – следователь схватился за голову. – Конечно.

- Все равно не понимаю. – Следователь беспомощно помотал головой. – Ну, да и ладно.

- Вы милый, Фигаро. И очень мудрый. С Вами так приятно общаться!

- Спасибо. Но я положительно не понимаю, почему Вы… ты считаешь меня милым.

- Ну, здесь ты, скорее всего, права, – Фигаро тяжело вздохнул. – Объясни это, пожалуйста, газетчикам… Но кто же ты тогда на самом деле?

А потом камера вокруг следователя исчезла.

Теперь вокруг было море воздуха и солнечного света. После тусклых ламп в подземельях Инквизитория Фигаро ненадолго ослеп, а когда зрение, наконец, адаптировалось... Перед глазами следователя поплыли зеленые пятна, он зажмурился… и вдруг понял, что заливисто хохочет, колотя себя ладонями по бокам.

Они с лисой сидели на небольшом плато, у берега маленького озера. Вода в озере была необычайно чистой, а на ее поверхности плавали большие белые цветы – Фигаро никогда не видел таких. Чем-то они напоминали кувшинки, но раз в пять больше. Рядом в густых зеленых кустах весело журчал невидимый ручей. Воздух на такой высоте был невероятно вкусен и чист; горная прохлада омывала кожу, а с бездонного синего неба сияло рыжее растрепанное солнце.

Не то, чтобы Фигаро смотрел на мир как-то иначе, нет. Само по себе восприятие не изменилось, но с него словно содрали годами нараставший нагар. Как будто следователь всю жизнь прожил, едва видя одним глазом, а потом ему вернули зрение, и он увидел мир таким, каков он есть.

Но самое главное – все мысли, сражавшиеся в голове следователя за право на пару минут стать единственной реальностью, вдруг куда-то исчезли, а вместе с ними и все мировые проблемы пополам с мировой же скорбью. Фигаро превратился в наполненный сияющей радостью воздушный шарик, который, казалось, в любую минуту может оторваться от земли и полететь к пузатым белым облачкам, лениво плывущим по небу. Это было невероятно, потрясающе, но одновременно пугало, потому что следователь вдруг понял: это невероятное счастье – единственно нормальное состояние человеческой души, а то, что он испытывает день за днем в своей повседневной жизни ничем, в принципе, не отличается от тяжелого малярийного бреда, к которому он привык настолько, что просто перестал его замечать, как со временем перестаешь замечать тиканье часов.

Горы исчезли. Небо погасло, лес и озеро сверкнули и пропали. Вокруг снова появилась камера строгой изоляции тудымского Инквизитория, тускло тлеющая лампа на потолке и стальной стул, прикрученный к полу.

Пару минут в камере стояла полная тишина. Затем Фигаро тяжело поднялся с пола, отряхнул брюки и спросил:

- Горы Син. Это недалеко от Великой Стены, немного южнее провинции Син-О. Время – прошлое лето.

- Иллюзия? – она явно удивилась. – Нет, конечно. Посмотрите, у Вас на ботинках еще осталась трава.

- Все было по-настоящему, Фигаро, – лиса усмехнулась. Просто Вы спросили, кто я такая. Я показала Вам. Так я живу. Так я чувствую и воспринимаю этот мир. И все его места и времена – со мной. Тысяча тысяч слов не скажут Вам столько, сколько сказали эти две минуты… Вам нехорошо?

- О! Вам не понравилось?