Убить Бенду

Кривой выделялся пестротой наряда даже в толпе бандитов. Убийцы и воры одевались просто, но украшали себя частью добычи. Кто цветной кафтан надел, кто шитый золотом кушак вокруг пуза накрутил, кто в красных сапогах красовался, кто шапочкой бархатной сальные волосы покрыл, кто в эти волосы перо воткнул, поломанное, ободранное, но сохранившее остатки былой пышности, кто прицепил к поясу дорогое оружие — в изукрашенных позолотой или камнями ножнах. Большинство, правда, и того не имели, потому что награбленное тут же спускалось в ближайших трактирах и борделях.

Кривой надел желтую шелковую рубашку — из-под нее выглядывал подол белой, исподней, — синие шаровары, снятые даже и не догадаешься сразу с кого, с заезжего ли мавра или же другого иноземца; препоясался фиолетовым кушаком, из-под которого выбивалась зеленая с золотыми цветами жилетка — модная новинка, — и поверх всего натянул голубой кафтан, на чей ворот падали концы красного шейного платка. Сегодня Кривой праздновал юбилей.

— Вроде ничего такие... — Юлий оглянулся на Кривого, который гладил его по спине.

— Чего? — удивился Кривой. — Папаша щастлив бут, што избавился от ртов. У него еще вон две штуки растут. А ты бы б, голубушка, оделся. В чистое.

Юлий дернул плечами, сбрасывая руку бандита.

— Я сёдни праздную. — Кривой отпил маленький глоток вина из глиняного бокала, что держал в руке. — Ребятам тоже ж надоть развлечься, покамест я отдыхаю, верно?

— А то! — поддакнул одноглазый громила и потянулся к платью горшечниковой дочери, как раз проходившей мимо с подносом, уставленным кружками. Девушка побледнела.

Кривой шлепнул громилу по запястью:

— Не трожь!

Девушка поспешила прочь.

— Я сказа: никаких рук, пока пир. Тупица. Три кинжала те в задницу. Пока не уйду наверх — девок не трогать. Еще речь никто не сказа.

Юлий поднялся, держась за живот.

— Прихватило, што ль, голубушка? Чё корчисся? Идь одеваться-то! И мордашку водой обмахни, што ль. И другое тож.

Юноша прошел к лестнице, не глядя по сторонам. От волнения живот и правда прихватило, кишки перекрутились, как веревки на запястьях ведомого на эшафот. Но, преодолевая боль, нищий поднялся на второй этаж, зашел в комнатенку в конце коридора и быстро переоделся, обтер ноги, сунул в ботинки, кое-как зашнуровался и вышел. Пора было тикать.

— Ай, красавец! — вздохнул Кривой, когда Юлий спустился. — Толкни речь, голубушка. Ты самый языкастый средь нас. Идь сюды.

Юлий посмотрел на кружку с пивом, которую ему совали в руки, на скользкие глаза Кривого...

— Мне бы выйти, — пробормотал он.

Но уже все присутствующие смотрели на него в ожидании, держа кружки и бокалы наготове. Юлий набрал в грудь воздуха.

— Дорогие бандиты! Громилы, воры и убийцы! Работники ножа и топора! Бесценные мои отходы общества, ублюдки и сироты!

— Эй, не ругайся, — ткнул его локтем в бедро одноглазый.

— Не трожь голубу! — шикнул Кривой.

Громила, втянув голову в плечи, отодвинулся и, пока Юлий говорил, тихо выполз из-за стола, чтобы сесть куда подальше: жить и таракану хочется.

— Разбойники и прочие лихие люди! Калеки и убогие!

— Какие ж мы убогие? — еле слышно просипел кто-то сзади.

Юлий, не поворачиваясь, постучал пальцем по голове:

— Никого из вас никогда не пустят даже на порог в приличный дом!

Волной поднялся одобрительно-протестующий гул и тут же утих, когда Кривой обвел задымленное помещение недовольным взглядом.

— Да-да, даже на порог! Порядочные горожане и честные люди спят в теплых кроватях, под пологом, даже, наверное, на простынях. Они моются каждый день и едят белый хлеб! Они ходят в церковь, и после смерти Бог их простит и посадит с собой на небесном престоле! Их, а не вас — ободранных, голодных, грязных, глупых, нищих!

— Да чего такое-то?! — плаксиво взвыл около стойки грязный бандит, но ему тут же насовали под ребра, и он закрылся.

Юлий поднял руку:

— Да, повторяю, грязных и глупых. Но! Разве нужны вам эти приличные дома? Эти простыни и пироги? Расписные ночные вазы и ароматные свечи?

— Нужны, — прошел по столам шепоток.

— Нет, — возразил Юлий. — Не нужны. Потому что сколько раз в руках у каждого из вас были эти простыни и вазы? Каждый из вас многажды держал в руках эти предметы — и где они теперь? У перекупщика и снова у этих толстомордых толстосумов! Разве нужны они были вам, раз вы тут же их спустили, продали, отдали, обменяли на звонкую монету или короткую любовь шлюхи?

— Так и чего нужно-то?! — раздалось сразу несколько нетерпеливых громких голосов.

Кривой Палец не отрываясь смотрел на оратора увлажнившимися глазами. Юлий возвысил голос:

— Ничего не получать от жизни, а брать самим! Вас не пускают на порог — вы входите в окно! Вам не дают горшков — вы берете сами! Вас боятся все честные и порядочные горожане, стражники обходят вас за квартал, а святоши прячут под сутаны миски для подаяний! Вы наглые и беспардонные грабители и убийцы, и за это я вас люблю! За то, что вы грязные и ободранные, но не скулите под забором, а берете то, что вздумается, у кого и когда угодно! И главный и лучший среди нас во всем нашем гнусном ремесле — он, Аластер Кривой Палец! Многие лета! Выпьем за его здоровье и процветание! Да здравствует...

Конец речи потонул в громе оваций и приветственных криков. Застучали, сталкиваясь, кружки, дюжие молодцы ударяли друг друга по плечам с оглушительными шлепками и хохотали, когда кто-то давился пивом или вином. Веселье пошло по второму кругу, еще более разухабистое, чем раньше. Кто-то не сдержался и ущипнул-таки одну из девушек, и ее тонкий визг перекрыл общий шум. Разбойное сообщество поднималось с мест, переходило от стола к столу; многие захотели выпить с главарем — и окружили его, протягивая кружки.