Паутина

Сосредоточиться не получалось, но Эвита заставила себя встать и подойти к туалетному столику. Она надеялась, что злополучный конверт исчез — тогда и делать ничего не пришлось бы. Однако он мирно лежал среди жемчужных нитей и толстых золотых цепочек, будто любовное послание.

Внутри оказались мелкие крупицы, напоминающие расколотый лед. Маршал сказал, что их можно развести в жидкости, но тогда как пронести ее мимо охраны? Возможно, стоит выдать это за какое-нибудь лекарство? .. Или добавить немного воды и смазать дно стакана? Нет, слишком заметно.

Отчего-то Эвиту стало трясти: понимание еще не вернулось, но сердце хлестнул образ Агаты с отравленным стаканом в руке. Все это казалось ненастоящим и пугающим, будто сказка о чудовище в тёмном углу — хотелось спрятаться, закрыться в комнате и никогда не выходить! Но вместо этого она швырнула конверт обратно и направилась к окну, громко стуча каблуками.

У шторы стоял сундук, где обнаружились глубокая корзина из светлых прутьев и небольшая фляга, обтянутая свиной кожей. Из-под кровати Эвита вытащила ротанговый ящик, где звонко перекатывались три бутылки с вином. Открыв начатую, она поднесла ее к губам, но слишком резко запрокинула голову, и по щекам скатились алые ручейки — тело не слушалось.

Естество восставало и горело, пока в желудок стекал горький напиток, не оставивший вкуса. А что почувствует Агата? Боль? Сухость? От этих мыслей в горле женщины запершило, будто она сама проглотила отраву. Задуманное медленно становилось чем-то явным, но как избежать расправы или гнева Маршала?

Ответа не было. Эвита боялась эльфов, боялась покровителя, а кроме них довериться не кому. Поэтому она металась по комнате и нервно собиралась, по-детски ожидая чуда. Наполнив флягу вином, она с трудом насыпала туда яд и поясом привязала ёмкость к ноге: Агата решит, что стражи не разрешили угощать ее дурманом.

Неровность на фигуре скрыла широкая накрахмаленная нижняя рубашка и голубой хук: прямоугольная полоска ткани с небольшим вырезом для головы, части которой закрывали спину и грудь. Он тянулся до щиколоток и был сшит по бокам от груди до талии. Дэгни принесла с кухни соль, глиняный кувшин с водой, хлеб и сыр. А растерянная Вигдис дала полотенце, гребень и чистую одежду своей госпожи. Сложив все это в корзину, Эвита вышла из комнаты.

Она не торопилась, но мозаика быстро сменилась шероховатой оболочкой коридора для слуг, а затем и лестницей в подземелье. Крутая и узкая, она напоминала лаз и вела к просторному тоннелю, где множество факелов буквально сожгли воздух, заменив его на грязный неприятный запах. Он царапал ноздри и смешивался с отрывистыми звуками, похожими на храп.

Так и есть: впереди оказалась дверь с толстым засовом и двое человеческих стражей, спящих на полу. А все из-за крепкого угощения эльфов, так же вдвоем стоящих напротив и глядевших на Эвиту.

— Я хочу видеть пленницу, — заявила она, взглянув сначала на полуэльфа, а затем на его друга, фигурой походящего на Леголаса, но с черными волосами и хмурым лицом воина.

— Нельзя, — строго ответил полуэльф.

— Почему?

— Указ Владыки Трандуила.

— Но он ведь не знал, что я приду. — Женщина улыбнулась, а стражи растерянно переглянулись: они знали о ночных визитах в спальню Орофериона и догадывались, что его любимице требуется оказать уважение… но до какой степени?

— Нельзя, — буркнул темноволосый эльф, скрестив руки на груди.

— Да почему нельзя-то? — Эвита заговорила резче. — Боитесь, что я ее под юбкой отсюда унесу? Она не влезет.

Судя по лицам, это не исключалось, и тон ее вновь смягчился:

— Послушайте, вы же ее видели! Безобидное создание… мы и вдвоем ничего вам не сделаем. Я всего лишь хочу передать подруге чистую одежду. Вот, смотрите…

— Не нужно, уходи, — растерянность сменилась недовольством, но женщина не обратила внимания.

— Здесь ничего не спрятано, — поставив корзину к ногам, она достала из нее медно-коричневое платье и кинула эльфу, — а вот нижняя рубашка, вполне обычная, сам смотри.

Белье тут же оказалась в руках полуэльфа, и он вздрогнул, как от удара.

— Да мы верим, верим, — лепетали стражи, возвращая груду одежды, — но нельзя тебе туда…

— Я ненадолго!

— Оставляй корзину, мы сами отнесём.

— Сами? — вкрадчиво спросила Эвита, отбрасывая с лица прядь. — А почему это вы не хотите, чтобы я видела ее, а?

— Не в этом дело…

— Я немедленно пойду к королю и расскажу, что вы споили наших воинов и мучаете пленницу!

— Никто ее не мучает! У нас приказ…

— Не мучаете? Так дайте мне на нее посмотреть, или все в Медусельде узнают о том, что вы творите по приказу своего Владыки!

— О, Эру Единый! — простонал эльф и вырвал у женщины одежду, нагибаясь к корзине. Еще не хватало, чтобы она бегала и чернила народ Лихолесья! — Обыщи ее.

Последняя фраза иглой вонзилась в позвоночник — как можно было о таком не подумать?! Возможно, эльфы не станут исследовать флягу и поверят в рассказ о том, что у людей запрещены такие гостинцы? Нет, вряд ли: отломив кусочек хлеба, страж принялся рассматривать его, нюхать и мять в руках.

Эвита испугалась и ощутила, как воздух застрял в горле. Но один лишь взгляд на полуэльфа заставил ее улыбнуться: тот не изменил серьёзного выражения лица, однако стиснутые зубы и покрасневшие уши говорили о многом. Желая убедиться, она раскинула руки, будто маня в объятия, и страж помрачнел еще больше. Юноши его народа, в отличие от зрелых эльфов, не чурались женщин. Однако срок жизни позволял не торопиться, и страсти они уступали куда реже людей.