Страница 4 из 50
Она тоже присоединилась к зевакам.
– Хороша чертовка! – заметил господин в бежевом.
– Это Елена Парижская, актриса, – уточнил Бирюлев.
– Какого театра?
– Ммм… «Париж».
– Что за театр такой? Впервые слышу, – мрачный, похоже, имел привычку отрицать совершенно все.
– Недавно открылся. На средства меценатов.
– То бишь, ее кота? – неприятно засмеялся рабочий.
– Всякое болтают…
– И что, хорошо играет? – с недоверием спросил мрачный.
– Ну… играет. Во всяком случае, посмотреть есть на что.
– Да, бесспорно!
– И каков же репертуар? – продолжал мрачный, явно не ценитель прекрасного.
Бирюлев ответил с некоторым сомнением:
– Кажется, я посещал «Даму с камелиями». Но в нынешнее воскресенье премьера. Будут давать «Три сестры».
Мрачный переглянулся с фотографом, совещаясь – стоит ли им упускать культурное событие. Раз уж шли серьезные постановки, то, может, новый театр и впрямь заслужил упоминания в газетной колонке.
– Да вы приходите, не пожалеете, – кокетливо растягивая слова, предложила сама виновница разговора.
– Благодарю за приглашение, сударыня. Если будем свободны, – сухо отвечал мрачный.
Господин в бежевом, наоборот, весьма живо уверил в своем визите.
– Но не желаете ли вы, сударыня, прежде отобедать со мной? – не стесняясь посторонних, поинтересовался он.
Актриса, смеясь, отказала и принялась расспрашивать о происшествии. Угреватый репортер в очередной раз пересказал всю историю, коря себя за болтливость.
Вскоре даже праздные зеваки, устав ждать новостей, начали разбредаться.
Бирюлев с завистью смотрел на уходящих. Он бы охотно к ним присоединился, однако халтурить на глазах конкурентов не подобало.
Наконец сыскари вышли. Городовые, что прибыли ранее, вошли по их указке в дом и вынесли завернутое в простыню тело Старого Леха. Его принялись укладывать в крытую коляску, чтобы отвезти на осмотр судебного медика.
Полицейские опять не сказали репортерам ни слова, но теперь, с их негласного согласия, стало можно быстро осмотреть дом.
Младший из сыщиков достал платок и высморкался. Никто не обратил на это внимания – кроме того, кому адресовался знак.
***
Стараясь не привлекать к себе лишнего интереса – задача не из простых – дама в вечернем платье направилась к городовым, грузившим тело.
– Ах, отец! – вскрикнула она вполголоса.
Полицейские, обернувшись, посмотрели на нее.
По щекам Елены Парижской – четверть века назад при крещении ее нарекли Марией – потекли слезы. Прижав руки к груди, она тихо взмолилась:
– Покажите мне его! Я хочу взглянуть на отца!
Оглядев барышню, один из полицейских хмыкнул и скатал часть простыни. За утро он успел выяснить, что покойный Лех Коховский был вдов и наследников после себя не оставил. Однако отчего и не показать, если красивая дама просит?
Елена вздохнула. Тиски, перехватившие грудь, разжались.
– Ох, это не он... Не мой отец. Простите. Я так напугалась! Мне сказали... А я только с дороги...
Многозначительно усмехнувшись, городовые продолжили свое занятие.
Дел здесь больше не оставалось, и Елена, наконец, пошла домой, в арендуемые комнаты. Теперь, когда она убедилась, что на полицейской коляске уехал незнакомый старик, хотелось немедленно отправиться в постель. Пожалуй, даже не раздеваясь.
В дороге она погрузилась в раздумья и не замечала ни взглядов, ни восклицаний. Ночь выдалась насыщенной – и хорошим, и тревожным. Как в калейдоскопе, пережитые картины сменяли одна другую.
Постановка вновь собрала полный зал. И пусть публика собралась непритязательная – студенты, приказчики да молодые кутилы – это уже определенно можно назвать успехом.
Однако через момент тщеславную радость смыло ледяным дождем. Перед глазами возник мерзкий урод: ощерив страшную пасть, он надвигался, раскрыв объятия. О, какая гадость!
Отогнав видение, Елена вернулась мыслями к театру, но теперь те стали тревожными. Не слишком ли они поспешили, взявшись за серьезную вещь? А если провал? Их освистают!
Актриса незаметно для себя дошла до жилища. Поднялась в комнаты, постучала. Дверь – точно, как в благородном доме – отворила смазливая горничная. Она уже пообвыкла, и сама, без напоминания, сняла с хозяйки пальто.