Дорога в Аризону

Вырвавшийся из форточки победный вопль заставил вскинуть голову сидящего во дворе Тэтэ. Почему "ура"? Чему они радуются? Что у них там творится? Во дворе стало совсем зябко, но он все сидел и сидел за зловонной детской избушкой. Зачем он сидел, чего ждал - Толик и сам не знал. Может быть, ждал, когда все школьники разойдутся по домам, и тогда он поднимется к Косте и скажет… Ну, хоть что-нибудь скажет. Хотя бы "До свидания". Но время шло, а никто из Костиных гостей и не собирался расходиться. А вот самому Толику пора уже было чапать восвояси. После всех школьных ЧП и внутрисемейных потрясений родители в ультимативной форме запретили ему поздно возвращаться домой. Сегодня он отпущенное ему время уже просрочил. Опять, значит, будут крики и ругань… Толик вздохнул, встал, постучал ботинками друг от друга, реанимируя онемевшие от мороза и долгого сидения ноги, посмотрел в последний раз на желтый прямоугольник Костиного окна и поплелся прочь из двора.

В квартире у Княжича в это время зазвонил телефон. "Да, - Костя прижал трубку к уху. – Здравствуйте, Аглая Георгиевна! Да, уже почти собрался. Что?!. Когда?.. Она жива?.. Сильно?.. Где она сейчас?..". Кто-то из ребят, услышав слова учителя и сообразив, что произошло что-то скверное, шикнул на галдящих приятелей. В комнате все стихло. Школьники разом повернулись к Косте и уставились на него с напряженным ожиданием. Костя, с лица которого стерли, будто тряпкой – со школьной доски, все оживление, стоял в коридоре, уронив руку с трубкой вдоль тела. Трубка пищала коротко и часто. Как будто бился чей-то пульс. "Ника попала под машину", - озадаченно сказал Костя.

Глава 36.

Девятиклассники вместе с Костей примчались в больницу тем же вечером. Примчались они и на следующий день после уроков – снова с Костей, который сдал билеты и отложил свой отъезд в Читу. Но их не пустили – ни в первый, ни во второй раз. На Толика несчастье с Никой произвело такое же ошеломляюще-отупляющее воздействие, как в свое время – смерть деда. Узнав о происшествии на улице Красных Партизан, Толик совсем упал духом, окончательно утвердившись во мнении, что именно он и является причиной всех несчастий Ники с того самого момента, как предал ее в кабинете директрисы. Обычно напористый и словоохотливый в общении со взрослыми на сей раз он подавленно молчал, исподлобья глядя в спину географа, пока Дыба в вестибюле приемного покоя уговаривал очкастую медсестру пустить их к Нике. "Вы поймите, - убеждал Макс, - это же наша одноклассница, мы – ее друзья, это – наш учитель!.. Мы практически родные люди для нее, а вы нас не пускаете!". "Так мы и родителей не пускаем, - ответила очкастая, записывая что-то в журнале. – В реанимацию никого не пускаем. И его вон не пускаем". Она кивнула в сторону сидящего в дальнем углу вестибюля пузатого дядьки в засаленном коричневом костюме и клетчатой рубахе. Все в облике этого дядьки вызывало ощущение чего-то тяжелого. И расплывшаяся в талии колбовидная фигура. И большая лысая голова с перелеском всклокоченных волос ниже затылка – точно фальшивую бороду приклеили не на подбородок, а с обратной стороны головы. И мосластые кулаки с набрякшими венами. И взгляд – опустошенный и тягостный. "А кто это?", - не понял Дыба. "Тот мужчина, который сбил вашу девочку, - пояснила медсестра. – Вчера пришел чуть ли не ночью уже. И сидел до утра. Сегодня вот опять пришел – часа за три перед вами. Как увидит врачей, сразу спрашивает: "Как она?". А потом опять сидит. Ничего не говорит – только сидит и все. Убивается, наверное. Хотя чего ему убиваться? Я слышала, милиция выяснила, что не виноват он: она сама на дорогу выскочила. В неположенном месте". "Сами по себе дети даже в роддоме не выскакивают, - жестко сказал Дыба, с отвращением глянув на очкастую. – Даже там есть те, кто этому способствует". (Толик невольно вжал голову в плечи). "Ты-то откуда про роддом знаешь?", - саркастически вопросила Макса медсестра. – "Мама рассказывала". "Подожди, Максим, - вмешался Княжич. – Скажите, пожалуйста, а мы можем узнать, как она себя чувствует? Можем поговорить с врачами?". – "Я и сама вам скажу. Как она может себя чувствовать? Жива осталась – и слава Богу. Худшее теперь позади. А наши врачи ее на ноги поставят. У нас хорошие врачи". – "А когда мы сможем навестить ее?". – "Через месяц. Как минимум. А то и позже. Когда ее из реанимации в общую палату переведут. Тогда, кстати, и продукты ей передать сможете. А сейчас ничего нельзя. Так что, забирайте обратно".

Через месяц ребята пришли без Кости (который к тому моменту уже скрылся из виду за Уральскими горами), но с букетом озябших тюльпанов и полной авоськой рыжих апельсинных мячиков, чья бугорчатая шкура была украшена черными ромбиками этикеток Maroc. Из-под апельсинных завалов выглядывала укутанная в целлофан литровая банка с говяжьим бульоном. Бульон передала Венькина мама, утверждавшая, что он помогает сломанным костям быстрее срастаться. За регистрационной стойкой в приемном покое сидела другая медсестра – пожилая и с виду простоватая. Она подтвердила, что Нику, действительно, уже перевели из реанимации в общую палату, однако пропустить к ней бывших одноклассников отказалась: "Врачи не разрешают пока навещать ее. Только родителям можно. Трудно ей еще разговаривать. Ей спать надо больше, так что, попозже приходите. А гостинцы, если хотите, я ей передам". – "Но когда же мы сможем увидеть ее?". – "Недельки через две-три приходите". "Скажите, женщина, - церемонно обратился Дыба к медсестре, - но мы можем на вас положиться? Вы точно передадите Нике эти цветы и пищу? Не забудете? Ничего не перепутаете? Не отнесете апельсинчики внучатам вместо Ники?". "Соплив ты еще мне такое говорить! - обиделась пожилая. – Шпингалет!.. Дуй отсюда, пока я завотделением не позвала!".