Дорога в Аризону

Зарядив, Венька поведал Толику о судьбах других преподавателей их бывшей школы. Верховодила в школе теперь бородавчатая завучиха, въехавшая в директорский кабинет вскоре после гибели Легенды. Громкое убийство Елены Геннадьевны Милогрубовой, случившееся в самом начале 90-х годов, ужаснуло маленький город и даже попало в разделы криминальной хроники столичных газет. Убил Легенду, по словам Веньки, "клиент" ее мужа – местный паренек по кличке Барабан (кличка получена в школе в комплекте с должностью барабанщика пионерского отряда).

Барабану капитан Милогрубов в свое время помог осесть на несколько лет в колонии для несовершеннолетних за кражи и хулиганство. На волю юный правонарушитель вышел с душой, полной не раскаяния, но жажды мщения. Напросившись в гости к хлебосольному капитану и его жене – якобы для того, чтобы засвидетельствовать свое уважение чете Милогрубовых и их педагогическим талантам, Барабан явился по назначенному адресу не один, а с компанией таких же юных и безжалостных дружков. Что после этого происходило в квартире, соседи Милогрубовых затруднялись сказать, ибо утверждали, что ничего подозрительного не слышали. Однако на следующий день сын Легенды, обеспокоенный тем, что родители не отзываются на телефонные звонки, нашел в доме трупы родителей со связанными руками и заткнутыми ртами. Как установило следствие, перед смертью Милогрубовых долго и жестоко пытали: тела супругов были испещрены следами от ножевых ранений и затушенных сигарет. Елену Геннадьевну, кроме того, изнасиловали и вырезали у нее на лбу "3+". То ли садист поставил бывшей учительнице оценку, как женщине, - три с плюсом, то ли тем самым намекал на срок, который провел в колонии по вине ее мужа, – чуть более трех лет, освободившись досрочно за примерное поведение и участие в художественной самодеятельности.

"Мои парни потом завалили козла этого, - сообщил Венька. – Не за Легенду – по другим делам завалили. Он сколотил шайку из своих бандерлогов и они вообразили, что могут у меня мой кусок хлеба отбирать. Вот пацаны его и завалили. Но получилось, что заодно и за Легенду ему отплатили. И я доволен, что так получилось. Легенда в школе, конечно, кровушки у нас немало попила, но чтобы так по-скотски с ней… Этот упырь еще по пьянке хвастался друганам своим, как он Легенду тогда в квартире драл и рвал… Мразь. Правильно мы его завалили". "Погоди, Венька, - Толик подался вперед. - Так ты… гангстер, что ли?..". – "Гангстеры у вас в Америке. А я – начальник братвы. Человек авторитетный и уважаемый. И не надо шептать: это в городе ни для кого не тайна. Что уставился? Да, бандит я, бандит. И кликуха у меня – Биг Бен. Большой Бен". – "Бен – потому, что Бенджамин, Вениамин?..". – "Ага". - "Ну, ты даешь…". – "Я никому ничего не даю. Мне все дают. А если не дают, я сам беру". – "Но это же противозаконно, Венька…". – "Само собой. А ты, Толян, в своей жизни разве ничего противозаконного не делал? А? Вы вон в школе с Персом в девятом классе западную туфту по видаку зырили, а это было противозаконно и недостойно комсомольцев". – "Ты прикалываешься, что ли? Тоже мне сравнил… Да и когда это было? В другой стране, в другой жизни". "Ни хрена, Толян, - Венька проглотил кусок шашлыка и раскатисто рыгнул. – Ни хрена. Страна другая, но жизнь та же самая – твоя, Толян, жизнь. Она у тебя одна, другой нету. И оставить свои грехи в другой стране и в прошлой жизни у тебя не выйдет, как ни старайся. Твои грехи будут с тобой до конца. Как и мои – со мной. Ты пойми, каждый человек в жизни хоть раз совершил что-то противозаконное. Я не только про уголовный кодекс базарю: у людей есть куча других законов – моральных, этических, церковных. И каждый человек хоть раз в жизни что-то нарушил. Ну, кроме святых, наверное. Но святых очень мало, а грешников – полные самосвалы. И все очень не любят говорить о своих грехах, зато любят трындеть о чужих. Но ты, Толян, насчет противозаконности мне здесь не трынди, ладно? Ты о своих грехах думай, а я за свои сам отвечу, когда придется". – "Но это же опасно, в конце концов…". – "Все в жизни опасно, начиная с момента рождения. Если боишься опасностей, тогда не живи – пойди вон с моста прыгни. А если хочешь жить, тогда не бойся опасностей. Кто не рискует, тот не пьет. Давай еще по стопарю опрокинем".

Голова у Толика разболелась основательно. Может быть, поэтому он пока не чувствовал сильного опьянения. Только слабость в ногах. Венька сидел, как ни в чем бывало. Будто пил не водку, а воду. "И как же ты… пришел к такой жизни?", - спросил Толик. – "Да как… После школы в технарь наш строительный поступил. Потом в армейку меня забрали". – "В десанте служил?". – "Почему сразу "в десанте"? В войсках связи. Вот. А когда пришел из армейки, тут уже не до учебы было. Такая блудня началась, деньги изо всех щелей полезли, как тараканы, - только лови. Но про то, как я их ловил, я тебе, Толян, рассказывать не буду. Ни к чему тебе это знать, лишняя это для тебя информация. А вот ты мне лучше скажи, как тебе там в Америке живется?". – "Хорошо живется". – "Лучше, чем здесь, дома?". – "Не было бы лучше, я бы там не жил". – "Хм… Не догоняю я этого. Как может быть лучше где-то, но не дома? Дома лучше всего, это и дети малые знают. Ты вот говоришь: другая страна. СССР, в смысле... Нет, Толян, это не другая страна – это наша страна. Да, название у нее другое было, порядки другие, но страна-то наша. Теперь порядки изменились, название изменилось, а страна осталась. А вот Америка твоя – это в натуре другая страна. Там все другое, люди другие, солнце другое". – "Солнце у всех одно, Венька". – "Ни хрена. Солнце оно одно, но оно же, заметь, и разное у всех. В Африке то же самое солнце вроде, но там плюс 50 все время. А в России минус 50 бывает и ниже. Поэтому в Африке свое солнце, а в России – свое. И в Америке – свое… Мы про Россию и Америку с Генрихом Романовичем порой толкуем. Помнишь такого? Ты к нему в школе ходил в этот… в драмкружок". – "Помню, конечно! Как он?". – "Спился совсем. Жена ушла от него, один он остался. В кабак этот заходит, мы с ним тут пересекаемся иногда, базарим о жизни. Занятный он мужичок, хоть и алкаш. Говорит, что страну нашу – ну, СССР, то есть – как зубы выдернули и в мусорку выбросили, а вместо них вставную челюсть с голливудской улыбкой впихнули - белую, но чужую и искусственную. А весь Голливуд, говорит, с его улыбками не стоит одной улыбки Гагарина. Вот, говорит, человек улыбался! Весь мир своей улыбкой согревал. И все тогда так же улыбались - искренне, типа, и открыто. А сейчас только за бабки улыбаются. И плачут только из-за бабок. А как Роднина плакать разучились. Помнишь, когда ее на Олимпиаде награждали, гимн еще играл, она пьедестале стояла и плакала?..". – "Помню. В 80-м году в Лейк-Плэсиде". – "Точно. Вот Романыч и говорит… Подожди, как он говорил… А! Улыбка Юры, слезы Иры – вся Америка, говорит, их не стоит! Занятный он все-таки мужичок".