Страница 17 из 136
Пейзаж был испорчен. Мазки изгибались на манер червяков, а не ложились ровно, и все из-за дрожащей неизвестно почему руки. От этого вместо задуманных волн на берег накатывалось что-то вроде сине-зеленой яичницы, а пенные гребешки походили на остатки дохлых медуз. Нет, мучить бумагу дальше не стоило.
Со вздохом Дарима поболтала кисточкой в баночке с грязной водой, отчего ворс не стал чище, и тут затрещал дверной звонок.
Сначала Дарима заглянула в комнату мамы Нины. По телевизору шло рейтинговое шоу, в котором ведущий, как обычно, красовался перед публикой и делал паузы в неподходящих местах, чем вносил легкую сумятицу в ряды гостей и углублял интригу. Позёр! От кровати доносилось глубокое носовое дыхание. «Надо же, заснула... — удивилась Дарима. — А этот соловей в коридоре никак не умолкнет! Как бы он не разбудил маму Нину».
На полутемной лестничной площадке стоял человек в невнятной одежде, и Дарима непроизвольно прищурила глаза, чтобы лучше его рассмотреть. Едва мужчина шагнул в выхваченный светом треугольник на бетонном полу, стала отчетливо видна его темно-синяя форма.
— Добрый вечер. Сержант Бондарь. — Мужская рука дотронулась до головного убора, удивительно смахивавшего на бейсболку. — Это вы звонили по поводу драки?
— Здравствуйте. Да, я. — Дарима поправила сползающие очки и подумала, что фигура полицейского не совсем пропорциональна: то ли плечи слишком широки, то ли ноги коротковаты. — Только она закончилась давно.
— Отлично. — Из интонации говорившего не было ясно, рад он этому факту или, наоборот, расстроен.
Кто-то стал подниматься по лестнице, шумно нашаривая ногой неосвещенные ступеньки, а потом раздалось поскуливание собаки. Наверное, Вира со второго этажа опять скучала без хозяев, лежала под дверью, носом к щели, ждала знакомый запах и время от времени негромко жаловалась. Зачем вообще заводят домашних животных, если потом им суждено проводить все дни взаперти и в одиночестве?
Пронзительный и замысловатый вопль телевизионной рекламы привел Дариму в чувство. И тогда она сообразила, что по-прежнему стоит в дверях, а напротив нее — все тот же полицейский, только на его круглом лице стали отчетливо заметны усталость и искусственно удерживаемая внимательность.
— Мне надо что-то подписать в протоколе?
Сержант покачал головой:
— Нет. Всего хорошего.
Он сделал «под козырек», но не сдвинулся с места. Тогда Дарима застенчиво улыбнулась вместо прощания и закрыла обитую дерматином дверь. И вовремя: из комнаты донеслось протяжное «Ри-има-а!».
Глаза мамы Нины были открыты и очень ясны. За месяцы вынужденного лежания она научилась просыпаться мгновенно и выглядела бодрой даже после двадцатиминутного сна.
— Рима, мы ужинать будем или по плану сегодня голодовка? И телевизор не трогай, пусть идет. Все одно лучше, чем на твое постное лицо смотреть.
Пока в кухне Дарима наливала в миску борщ, мяла его толкушкой для пюре и напоследок протирала через металлическое сито, до нее долетали обрывки фраз мамы Нины о том, что никто не ценит сделанное ему добро. Вот и Дарима ничуть не лучше других: мечтает, чтобы родная бабушка скопытилась побыстрее, и тогда не нужно будет никого кормить с ложечки, брезгливо мыть кожные складки и выносить грязные горшки...
Эти упреки лились на Дариму как из ведра, едва к маме Нине вернулась способность к связной речи. Сначала Дарима спешила оправдаться, успокоить маму Нину, что все не так, что в мыслях у нее нет ничего подобного, а потом перестала. Пусть говорит, если хочет, надо же человеку как-то развлекаться. Все равно Дарима знала, что мама Нина любит ее, а за этими злыми словами прячет раздражение на свою немощь.
Самым трудным было подтянуть маму Нину повыше, чтобы она не захлебнулась едой. Потом уже мелочи: накрыть полотенцем грудь и поднести к сморщенным губам неполную ложку борща, который после измельчения выглядел как выплюнутая непереваренная субстанция. Обычно кормление длилось не менее получаса, и Дарима успевала о многом передумать. Как сейчас, например, все о тех же брошенных обвинениях.
Глупо отрицать, что ей не хотелось выбраться вечером в город, сходить на дискотеку, может, даже познакомиться с кем-то. Да просто попинать ногами собранные в кучи листья и вдохнуть прохладный, чистый воздух вместо этого душного склепа! Дарима вздохнула, и по полотенцу растеклась бордовая капля. Мама Нина укоризненно чмокнула.
Смешно сказать: в свои двадцать три года Дарима ни разу не целовалась, не то что остальное, а если перепадало посмотреть хороший фильм про любовь, после долго ворочалась в постели и мечтала.
В школе она всегда была излишне робкой, настоящей серой мышкой, только приглядывавшейся к мальчишкам. Уже в техникуме ей понравился один парень, но, откровенно говоря, этот Антон очаровал всех однокурсниц. Он явно чувствовал себя чем-то вроде петуха на птичьем дворе: особей много, разных пород и достоинств, выбирать — не выбрать. Вот и вышагивал Антон по коридорам неизменно в компании двух, а то и трех поклонниц, которые менялись от раза к разу. Дариме в такой ситуации, естественно, ничего не светило, и она молча вздыхала по красавцу.
Вот Юлька бы не колебалась ни минуты, а подошла бы к Антону в первый же день учебы, чтобы заявить:
— Ты мне нравишься. Будем встречаться?
На робкие попытки Даримы объяснить, что так нельзя, ведь девушка не должна первой признаваться в чувствах, Юлька приводила неоспоримый, с ее точки зрения, аргумент:
— Ты про Татьяну Ларину слышала? А тогда был девятнадцатый век...