Городской триптих

Гаранин щелкнул зажигалкой и медленно, с наслаждением выпустил струйку дыма. Юлька тоже любила это ощущение первой затяжки и потому улыбнулась.

— Ну, успокоилась? — Сергей посмотрел на нее снисходительно-ободряюще. — Что там у тебя было?

— Ой, давай не будем вспоминать. — Юлька, забывшись, махнула рукой, отчего на плитку посыпался пепел с сигареты. — С этой Леной зла не хватает. Объясняешь ей, как нужно оформлять, говоришь, говоришь, а все как об стенку горох. И вроде нормальная девчонка, а одни и те же ошибки!

— А со следующей недели еще вводят новый образец заказа. Вот тогда и посыпятся косяки.

— Я повешусь... — Она хотела опереться на серую стену, но обернулась и передумала: потом никакие средства не отстирают пиджак от пыльных разводов.

— Веревок в салоне не держим, а на цепи узел трудно завязать, — насмешливо проговорил Сергей и, притянув к себе Юльку, стал шутливо гладить по голове, прихватывая начало спины. — Бедная ты моя, все тебя обижают, заказы неправильно оформляют. И не понимают, как тебе трудно вот этими пальчиками все набирать. Какие гадкие, ай-яй-яй!

Еще полгода назад она бы расценила это как банальный подкат. Теплая мужская рука касалась уже лопаток — вон куда разогнался, а сладковатый запах парфюма в смеси с табаком всегда был убойным вариантом, во всяком случае для нее. Но сейчас Юлька знала: Гаранин со всеми такой и при этом не считает, что ведет себя как-то странно. Да и не бабник он, вообще. Просто бездна обаяния, то, что называют модным словом «харизма», а дальше все девушки выдумывают сами.

Вот и Юлька поначалу фантазировала себе неизвестно что, в мозгу рисовала пылкие картины свиданий, из-за чего в заказах полетели неточности и опечатки. Жанна Владимировна быстро поняла, откуда ветер дует, и расставила все на свои места одним коротким разговором.

— Мой добрый совет: не накручивай себя. Фразы, что любой мужчина — охотник, бегает за всем, что движется, не всегда верны. По крайней мере, они точно не про нашего Сержа. Да, у него типаж прожженного ловеласа, от взгляда которого плавишься и млеешь. Но это видимость, если хочешь, антураж.

Жанна была старше Юльки всего на семь лет, но сейчас ее тон до обидного перекликался с материнским, и Репьева упрямо подняла подбородок вверх: говорите, что хотите, мне все равно! В глазах Галич мелькнуло сочувствие. По-женски она прекрасно понимала, как сейчас неудобно и больно этой малышке, которая к тому же с трудом признавала авторитеты и явно предпочитала совершать свои ошибки, чем учиться на чужих.

— Наверное, нравится Гаранину девичье поклонение, наш щенячий восторг. Слава богу, дальше взглядов дело не пошло ни у кого, хоть и многие в «Ариадне» готовы были отдать ему свое сердце или, в зависимости от воспитания, другие органы, пусть бы и на время. Не надо, Юль, остынь. — Жанна тронула ее локоть. — Он не твой герой. Служебные романы все здорово усложняют. Да и женится он, свадьба уже на носу.

Тогда Юлька терпеливо дослушала все, кивнула. А вечером купила бутылку шампанского и, пока ее открывала, чуть не разбила в квартире люстру. Потом под собственные всхлипы начала глотать шипящий напиток, смешно отдававший в нос пузырьками, пихала в рот подтаявшие шоколадные конфеты, облизывала пальцы и ревела.

А утром все как отрезало. После этого Юлька и смогла разглядеть то, что ускользало от взгляда, замутненного глупостями: знаки внимания, которые она расценивала как особые, Гаранин оказывает всем коллегам. Улыбки, смех, дружеские объятия, даже легкие поцелуйчики в щеку... Добрый волшебник, который поддержит, утешит, который все умеет и знает.

Юлька улыбнулась воспоминаниям и отстранилась.

— Спасибо, что понимаешь, Сереж.

— Всегда пожалуйста. Обращайтесь, если что. — Он снова затянулся и приоткрыл рот, чтобы дым выходил ровными колечками.

Юлькина сигарета давно погасла, и оставаться дольше на улице не было смысла. На ресепшене, почему-то именуемом «конторкой», грохнул смех: Эндрю рассказывал одну из своих баек. Невысокий, щуплый и весь какой-то бесцветный (Юльке при знакомстве на ум пришло сравнение с поблекшей рыбной чешуей), Андрей умел завоевать любую компанию, стоило ему открыть рот. Пара метких словечек, высказанных с невозмутимым и серьезным видом, — и зал лежит в конвульсиях на полу. До прихода в «Ариадну» Юлька и не подозревала, что выражение «описаться от смеха» является отнюдь не метафорой, но после истории о первой поездке Эндрю в Германию еле добежала до туалета.

Сейчас она успела под занавес повествования, когда изящная блондинка с аккуратным каре и ухоженными ногтями (она же умница Люся Барэ, ударение в фамилии, как у истинной француженки, на последний слог) вытирала слезы и старалась не хрюкать. Это получалось, откровенно говоря, плохо.

— Нет, Андрюша, твою фамилию давно пора переделать с Карпец на Капец, точнее будет.

— Папа обидится. — Эндрю скромно поправил волосы, чтобы скрыть проглядывающую проплешинку. — Ладно, вторая часть Марлезонского балета в следующий раз. Родина-мать, а вместе с ней В.А. зовет: тебе, Юль, с факсом сражаться, мне — немцам звонить. Пошли, что ли?

Оставшиеся часы Юлька занималась рутиной. С четвертой попытки (старый факс заедал) отправила-таки лежащий на столе запрос по техническому заданию для участия в тендере. Вытащила нижний ящик тумочки, где лежали новенькие файлы, папки и прочая канцелярская мелочь и куда все в офисе имели обыкновение сбрасывать ненужные им бумаги. Без особой необходимости Юлька не лезла в этот хаос, но вчера получила взбучку от Жанны, страдавшей манией к порядку, и пришлось засучить рукава.