Страница 211 из 227
Огарок свечи, ярко вспыхнув напоследок, погас, и в горнице сгустились темные тени.
Сергей Аргамаков, сидевший в красном углу избы, под образами, с досадой поднял глаза от книги. Слабые лучи зимнего солнца, с трудом пробивавшиеся сквозь затянутые мутной пленкой окошки, едва рассеивали сумрак, и он окликнул гремевшего посудой возле печи бахметьевского денщика:
- Игнат, лучины дай!
- Сей минут, ваше благородие! – бросив свою возню, тот поспешил исполнить приказание.
Аргамаков рассеянно наблюдал, как он ставит чугунный светец в ушат с водой, как укрепляет в развилках тонкие длинные лучинки, зажигает их от печного огня. Сгоревшая свеча была последней; оставалось надеяться, что лакей, посланный в ближайшее село за провиантом, раздобудет и свечей. Отпустив денщика, Аргамаков снова придвинул к себе лежавшую на столе книгу. Отраженного в воде, умноженного ею света было довольно, чтобы продолжить чтение.
Кружевные тени дрожали на бревенчатых стенах избы, мигали огоньки, заплетая изящной красновато-черной спиралью концы лучинок, с чуть слышным шипением падали в воду крохотные угольки, а подпоручик все сидел, перелистывая страницу за страницей. Но вскоре за окном послышались частые удары топора и треск расколотого дерева. В ту же минуту Игнат, как ошпаренный, выскочил из избы, и Аргамаков услышал со двора его голос:
- Ваше благородие, барин, да почто ж срамите вы меня! Виданное ли дело! Отдайте колун, Христом-Богом прошу, я сам! У меня рука почти что зажила уже, а вы поранитесь ежели вдруг, - чего я матушке вашей скажу?
Аргамаков набросил на плечи лежавшую на лавке епанчу и, пригнувшись, вышел за порог.
Неказистая старая избушка стояла на краю заболоченного леса, что плотной стеной окружал Тростненское озеро. Лесник, когда-то обретавшийся здесь со своим семейством, давно перебрался ближе к устью речушки, впадающей в озеро, и сторожка на долгие годы опустела. До тех пор, пока здесь не оказались они с Бахметьевым. Сощурившись от яркой белизны снега, усыпавшего небольшой двор, ограниченный покосившейся изгородью, Аргамаков отыскал взглядом друга.
Стоя возле поленницы, Бахмет, в одной рубашке и распахнутом камзоле, методично колол дрова. Один за другим он ставил отсыревшие, каменно-твердые березовые чурбаки на колоду, с одного мощного удара раскалывал их пополам, а потом из-под острого лезвия начинали падать в снег ровно отколотые чурки. Денщик продолжал взывать к его разуму и совести, жестом отчаяния простирая руки к небу, но Михаил не обращал на него никакого внимания.
Эту картину Аргамаков наблюдал не первый день и, в отличие от денщика, невольно начал находить в ней некое эстетическое удовольствие.
Весь просвеченный полуденным солнцем, с закатанными выше локтей рукавами белоснежной рубашки, Бахмет так и притягивал взгляд. Умелый, точный взмах колуна в сильных руках, на предплечьях напрягаются мышцы, узкий, схваченный ремнем стан наклоняется вперед и лезвие, обрушиваясь сверху, проходит сквозь толщу дерева, словно нож сквозь нагретое масло…
Аргамаков мог только бессознательно завидовать отличавшей друга внутренней свободе. Ну отчего у Бахмета так завораживающе красиво и умело получается все, за что бы он ни брался? Он фехтовал с редчайшей грацией, танцевал, как бог, был непревзойденным наездником, какого не найти и среди самых отчаянных легкоконников; даже трубку курил и стакан держал красиво. Вот и в колке дров, этом более чем неподобающем для дворянина занятии, его природное изящество и непринужденность проявились во всей красе.
- Ну все, сгинь! Надоел! – оборвал Бахмет опостылевшие причитания денщика, и наконец заметил стоявшего на крыльце друга. Шагнул вперед, окидывая Аргамакова внимательным взглядом и пряча улыбку, мягко произнес: - Боже, Сергей, ты меня пугаешь. Ну просто апогей отчаяния, и все на одном лице. Что случилось?
Аргамаков многозначительно покосился на колун, все еще зажатый в его руке.
- Не воспринимай это так трагически, - посоветовал Михаил, возвращаясь к своему занятию. – Я простой сельский житель, и в отличие от вас, родившихся с серебряной ложкой во рту, мне все это позволительно.
О том, что столбовой дворянин, владеющий пусть даже всего лишь парой сотен душ, не должен уподобляться нищему однодворцу, Аргамаков говорить не стал: знал, что все его аргументы другу в высшей степени безразличны. Бахмет все равно всегда будет поступать так, как ему вздумается.
Аргамаков в очередной раз мысленно обругал себя за то, что взял с собой лишь камердинера, который, проведя всю жизнь в барских покоях, к грубой работе оказался совершенно неприспособлен. Денщик Бахметьева в первый же день ухитрился упасть, вывихнув локоть, вот и приходилось его господину заниматься мужицкой работой. Но кто мог знать, что вместо уютного усадебного дома, где множество лакеев только и ждут приказаний, они окажутся в крестьянской избе?
- А ты все еще продолжаешь грызть себя? – проронил Бахмет и, придерживая левой рукой половину чурбака, принялся откалывать чурки. – Говорил я тебе, что не стоит ссориться с братом из-за меня.
Аргамаков мрачно насупил рыжие брови:
- Он был не прав.
- Прав, не прав – какая разница? – Бахмет осуждающе покачал головой. – Зато теперь я чувствую себя виноватым за то, что ты по моей прихоти торчишь в этой дыре.