Страница 198 из 227
Гостиная, где слуги уже накрыли традиционный закусочный стол, была пуста: Женни с племянницами повела гостей в бельведер – круглую башенку, возведенную над крышей дома, откуда открывался прекрасный вид на усадьбу, а Дарью Аполлинарьевну, должно быть, задержала беседа с нежданно приехавшим мужем. Катя в ожидании прошлась по гостиной, но долго скучать в одиночестве ей не пришлось: в распахнутые двери неожиданно вошел Михаил.
Катя молчала; неторопливо приблизившись к ней, он взял ее за руку и тихо сказал, глядя в глаза:
- Ты простишь меня?
Катя с трудом подавила улыбку, но руки, которую ласково поглаживали его пальцы, все-таки не отняла.
- Не уверена, - она покачала головой. – Ты был так отвратительно груб…
- Mea culpa, - охотно признал Бахмет, продолжая ласкать ее руку, и придвинулся чуть ближе, так, что Катя ощутила на щеке тепло его дыхания. – Я грубиян, бессовестный соблазнитель и закоренелый грешник, каких поискать. Так ты простишь меня?
Катя, едва сдержавшись, чтобы не рассмеяться, отодвинулась с видом негодования:
- Однако, сударь! Я что-то не слышу в вашем голосе раскаяния.
Бахмет озорно улыбнулся, упрямо притягивая ее к себе:
- Тогда я сейчас поцелую вот это маленькое смугленькое ушко, и ты сразу его услышишь и… простишь меня.
Едва его вкрадчивый, дразнящий шепот коснулся мочки Катиного уха, как девушка, едва не взвизгнув от щекотки, отпрыгнула в сторону:
- Миша, перестань сейчас же! Я этого не выношу!
Бахмет театрально схватился за голову:
- Господи, ну что же мне еще сделать, чтобы ты сменила гнев на милость? Впрочем, знаю. Ты, должно быть, голодна, моя маленькая злючка, надо тебя накормить.
Стянув перчатку, он без стеснения забрался пальцами в блюдо с красной икрой, зачерпнул небольшую пригоршню и, повернувшись к Кате, очень серьезно поднес лакомство к ее губам. Катя икры не переносила, - ни белужьей, ни черной, ни красной, но была слишком изумлена, чтобы сообщить о своих гастрономических предпочтениях.
- Будет очень вкусно, - нежно уверил он при виде ее растерянности. – Приоткрой свои восхитительные губки, счастье мое, не бойся. Вот так, - тихо прибавил он, когда порозовевшая Катя, как под гипнозом приоткрыла рот и, взяв губами несколько икринок с его ладони, проглотила, почти не чувствуя вкуса. – Умница моя… Только не откуси мне пальцы, любимая, они мне еще пригодятся. Если будешь хорошей девочкой, я и дальше буду давать тебе всякие вкусности из своих рук, это очень, очень приятно…
Его низкий, вибрирующий шепот обволакивал ее, пробуждая в сердце чувственный трепет. Повинуясь ему, она проглотила еще немного икры, а последнюю оставшуюся икринку он успел взять губами между ее губ и съел сам.
- Так гораздо вкуснее, - пробормотал он, медленно обводя пальцем контур ее яркого пухлого рта, а Катя стояла перед ним, не зная, что думать и как назвать то, что он делал с ней сейчас. – Они, должно быть, немного соленые… Я хочу попробовать, как следует.
Поцелуй, в который он вовлек ее в следующий миг, не был жадным, но повелительным – бесспорно, словно Михаил не просил прощения, а желал подчинить ее с этой минуты и навсегда. Но эта мысль не вызвала отторжения. Она знала, что он давно взял над ней верх, но любила так сильно, что готова была принять это неравенство. Если б только его слова и прикосновения всегда были такими же нежными, как теперь…
- Я прощен? – прошептал Михаил, когда разъединились их губы.
Он спросил, и это было важно, куда важнее его своеобразных попыток заслужить прощение. Катя, наконец придя в себя, милостиво кивнула:
- Сегодня – да, но в будущем, если ты посмеешь разговаривать со мной так же, как на колокольне, тебя уже ничто не спасет!
- Я знаю. – Михаил бережно погладил ее по щеке и со вздохом отступил, услышав за дверью приближающиеся шаги и звуки голосов.
- Он здесь! – воскликнула Дарья Аполлинарьевна, входя в сопровождении мужа, золовки, дочерей и Аргамакова. – Михаил Алексеевич, что же вы нас оставили? Неужели вид с бельведера вас не впечатлил?
- Простите, Дарья Аполлинарьевна, но вид из окна гостиной мне нравится больше, - отшутился Михаил.
- Мишелю больше нравится Катрин, - во всеуслышание возвестила младшая дочь княгини, десятилетняя Веро.
А тринадцатилетняя Надин, состроив умилительную мордашку, ехидным голоском продекламировала:
- Пока бушует метель,
Катрин нравится Мишель!
Веро немедленно подхватила:
- И Мишель сохнет по Катрин,
Но он такой не один!
Присутствующие невольно рассмеялись; к счастью, здесь не было никого, кому могла показаться предосудительной подобная эпиграмма. Но княгиня все же пожурила дочерей:
- Если я еще услышу нечто подобное, лишитесь сладостей на целую неделю, имейте в виду!