Случайные люди

Я то ли неверно рассчитала, то ли нечаянно сделала в полумраке крюк, но по пути назад к стоянке вышла аккурат на голоса. Выглянула из-за дерева. На небольшой полянке стояли друг напротив друга сэр Эвин и Мастер. Сэр Эвин держал в опущенной руке ножны с мечом. Мастер, в лунном свете – и кальсонах, которые ему выдала из намародерствованного Полла – особенно тощий, торчал перед ним, как перед расстрельной командой. Я спряталась за деревом, замерла.

– Это все, что ты можешь мне предъявить? – спросил Мастер звонко.

– Предъявлять должен тебе не я, а твоя совесть, – ответил сэр Эвин. – Эльфам нельзя доверять, но король тебе доверял. Как и Мастер-распорядитель, и его голова теперь насажена на пику над дворцовой стеной. Если нет верности господину, с чьей руки ты кормился, почему нет уважения к тому, кто тебя выпестовал?

Мастер склонил голову к плечу, и был теперь похож не на синицу, а на филина: глаза огромные. Смотрят словно из глубины.

– Королева мне спустила. А ты, я смотрю, не в пример ей мстителен.

– Королева в отчаянных обстоятельствах. Ее Веливество не могут разбрасываться союзниками, будь то даже безродные шавки.

Мне показалось, что он и меня имеет в виду. Я поежилась.

– А ты, стало быть, от обстоятельств свободен.

– Я связан обетами и кодексом рыцарской чести.

– Честь, мой дорогой, – сказал Мастер насмешливо, – не спасла твоего короля. Его голова на пике точно так же. А еще говорят, что нет в мире справедливости.

Сэр Эвин шагнул вперед и ударил. Буднично и с виду не сильно съездил в подбородок, но Мастер упал на землю, а сэр Эвин перехватил ножны, обнажил меч, шагнул снова, пнул его в бедро. Я хотела было кинуться, но ноги словно превратились в корни, ушли глубоко в землю. Сэр Эвин держал меч в левой руке, а правой замахнулся, наотмашь ударил ножнами. Мастер вздрогнул, закрыл лицо руками. Сэр Эвин ударил еще раз, и еще – по плечам, рукам, по ребрам и ногам. Мастер молчал, слышно было только тяжкое дыхание сэра Эвина и звонкие удары. Вспыхивала в свете луны оковка ножен – как вспышка фотоаппарата. Или как молния. Я вздрагивала на каждый удар.

Сэр Эвин отошел, шатаясь, как пьяный, вдвинул в ножны меч, уронил руку, словно они стали вдруг пудовыми. Утер рот кулаком, развернулся и пошел, путаясь сапогами в траве. Я подождала, пока не станет слышно его хриплого дыхания, выбралась из-за дерева.

Мастер лежал на боку, вздрогнул всем телом, когда я тронула его плечо. Он все держался за лицо, не сразу дал мне отвести руки. По носу, оказывается, тоже досталось.

С одной стороны, отчаянно хотелось спросить: за что? С другой стороны, за что бы ни было, кровь течет и вон на плече кожу сорвало оковкой ножен. Мастер кое-как сел, сплюнул, прижал ладонь под носом.

– Голову не запрокидывайте, – сказала я.

Глаза у него были больные. Я сказала еще раз: сидите тут, никуда не уходите, голову держите прямо, а я сейчас.

– Флакон, – проговорил Мастер из-под ладони невнятно, – с солнцем на пробке.

Я кивнула и поспешила к стоянке. Нарочито зашла с другой стороны, но напрасно старалась: сэра Эвина у кострища не было. Я быстро зарылась в седельную суму, в свете углей попыталась разобрать, что изображено на пробках. А, вот. Я, обойдя кровать королевы и Поллу на земле подле, направилась назад. Тут-то и наткнулась на сэра Эвина. Он был голый по пояс и по пояс же мокрый, с волос капало. Не сказал мне ни слова, только нахмурился. Я нахмурилась тоже. Стояла, пока он не уступил мне дорогу. От него пахло водой. Макнулся, молодец, остудился.

Только остужаться надо до того, как рука потянется избивать безоружных, а не после.

Мастер так и сидел посреди полянки, скрестив ноги и ловя на ладони капли из носа. Я протянула ему тряпку, которой мы перекладывали бутылочки, чтобы не разбились. Мастер коснулся ее пальцам, и она прямо у меня в руке превратилась в белоснежный платок, мягкий, с вышивкой по краю.

– Не можете без красивостей, Мастер? – усмехнулась я. Присела рядом. – Посветите мне.

– Дайте, – сказал он, протянул руку.

– Вот уж нет. Сделайте свет.

Он зажег на пальцах огонек, повесил перед собой. Я присвистнула. Мастер закрыл глаза, уронил руки на колени. Я откупорила пузырек, намочила платок. Едва заметно запахло мятой и чаем.

– Прямо на повреждения или вокруг?

– Прямо так. Можете просто лить. – Мастер сплюнул кровью в сторону. – Выдохся, конечно.

Я осторожно промокнула ссадину ему на щеке. Придержала за подбородок, убрала кровь под носом. Свернула платок, коснулась краем разбитой губы. Мастер не издавал ни звука, только напрягался весь и втягивал воздух сквозь зубы.

Когда я занялась плечом, он сказал вдруг:

– Не могу без красивостей, вы правы. Первое правило магии творения: если делаешь что-то, делай это красиво. Особенно если живешь при дворе и обеспечиваешь быт знатных особ.

"Знатных особ" он выплюнул вместе с кровью, зло.

– Заметьте, я не спрашиваю, почему он вас так, – сказала я, дала ему платок. Он на секунду превратил его обратно в тряпочку, и снова сделал чистым – уже с другой вышивкой.

– А, вы видели, – хмыкнул Мастер, прижал локоть к ребрам. – Не думайте об Эвине дурно. Готефрет подобрал его когда-то, произвел в достоинство. По мне, так король заслужил все, что с ним сталось, и даже больше, но для Эвина... мда. Знаете, кому-то угнетатель, кому-то благодетель.

– Кому-то муж, – сказала я.

Мастер поднял бровь, поморщился, коснулся ссадины на лбу. Согласился:

– Кому-то муж. Знаете, за что его прозвали Добрым? Было восстание баронов. Кто не сдался, с того он снимал кожу, а потом вешал на площадях. Баронов, конечно, и их рыцарей – а наемников и ополчение просто закалывали. Так вот, он пощадил детей, только отобрал земли. Потому и добрый.