Случайные люди

– Я не понимаю, – выдавила я привычно. Голос мой прозвучал глухо и тоже отовсюду.

Девица задрожала, как изображение, когда барахлит телевизор, крутнулась на месте, вытянулась всем телом, свернулась кольцом, сунула ко мне плоскую змеиную голову, а я не могла отступить, ноги отнялись. Снова послышалось пение, уже другое, маршевое, от резких слов вздрагивал мрак и зеленое пространство вокруг, как желе на блюдце.

– Я не понимаю, – повторила я.

Змея обвилась вокруг моей шеи, я с трудом подняла руки, попыталась оторвать ее от себя. Чешуя была ледяная, холод забирался через ладони и через кожу в горло, тек внутрь и собирался в голове. Мрак пел.

Теперь я понимала слова.

Змея ослабила хватку, сползла с моих плеч, снова свернулась, раскрыла крылья: теперь это была птица, большая, черная, с длинной шеей. Она забила крыльями, и от нее и со всех сторон прозвучало:

– Говори, раз не боишься ходить путями, откуда не возвращаются смертные.

– Добрый вечер, – сказала я.

Птица изогнула шею, запрокинула круглую голову, раскрыла клюв, и теперь это было дерево, расколотое надвое от верхушки до середины. Листва зазвенела:

– Говори.

– Что значит “не возвращаются смертные”? – спросила я. В голове было пусто и легко, словно кончились все старые мысли, и вползали новые. Например, про то, что “не возвращаются смертные” мне совсем не нравится.

Дерево с треском развалилось надвое, и встал на дыбы вороной конь, замолотил копытами, а вместо гривы плескалось синее пламя.

– Кто вы? – спросила я. – Где я?

– Не спрашивай имени чародейки, – фыркнул конь, – чародеи не открывают имен. Ты там, куда хотела попасть.

– Неправда, – сказала я, и мрак вокруг зеленого желе колыхнулся в такт. – Я... я стирала...

Мысли стали возвращаться, я посмотрела на свои руки, не обнаружила штанов. Стало обидно, словно я потеряла что-то, что заработала.

Руки были зеленые, словно сквозь воду.

– Я утонула, да?

Конь махнул хвостом и стал рыбой, громадной, каждая чешуйка с мою ладонь. Она стала нарезать вокруг меня круги, а я едва успевала вертеть головой, чтобы уследить.

Вот и все. Вот и вся моя дорога домой. В глазах стало еще мутнее, чем прежде, я утерлась ладонью. Вот и вся моя история

– Говори, чего ты желаешь, – пробулькала рыба.

– Я хочу домой, – сказала я, всхлипнула, рассердилась на себя, сжала зубы. Но слезы катились, потому что я устала от этого мира и этой дороги. И ничего этого я не хотела и не просила, приключений там или что еще находит на свою задницу герой, который живет скучной жизнью, но способен на большее. Нормальная у меня жизнь, мне не нужны мужики с мечами, адреналин и война, чтобы почувствовать себя целой. Мной. Я устала спать на земле, жрать что придется, а иногда и вовсе ничего, если сэр Овэйн возвращался пустым с охоты. Корешки какие-то жевали... мне надоело не узнавать деревья, травы и звуки от зверья, надоело, что я не понимаю языка, и меня не понимают. Я устала шарахаться от каждой треснувшей ветки, потому что это снова могут быть лысые твари... надоело тискать рукоять топорика просто для того, чтобы почувствовать себя спокойно. Ничего этого я не хотела, и уж тем более – того холма и тех ребят на нем и под ним. Я не знала их, мне дела до них нет, но лицо это меня не оставляет. И спутников не знаю, и не просила я их, вот мне больше не о ком беспокоиться и некого жалеть...

Я села, где стояла, вокруг всплыло облачко ила. Я всхлипывала, отворачивалась от рыбы, которая гоняла хвостом ветерок и норовила оглядеть то одним глазом, то другим.

– Хочу домой, – прошептала я.

– У тебя нет дома, – сказала рыба, канула носом в дно, проросла ярким листком, набухла бутоном и лопнула, распустилась пурпурным цветком.

– Что значит – нет? Есть, – сказала я. – Откуда-то я взялась, не находите?

– Ты здесь чужая.

– А то я не знаю, – всхлипнула я, утерлась, попыталась зачерпнуть ладонями окружающее пространство, но это была не вода, хотя и колебалась и делала движения тугими. – Здесь чужая, где-то своя.

– Ты понадобилась Лесу, – пропел цветок. – Лес простирает корни глубоко... глубже, чем я могу достать.

Я вздохнула, обхватила колени. Цветок колебался, словно на ветру, то собирал, то распускал тяжкие лепестки, словно кто-то снимал его целый день и ночь, а потом пустил ускоренную запись. Я залюбовалась. Спросила снова:

– Кто вы? Очень красиво делаете.

– Смертные любили мои чудеса, – пропело дно подо мной.

– А теперь не любят?

Пространство задрожало, мрак свернулся тугими спиралями, звеня. Я не сразу поняла, что это смех.

– Теперь они боятся, но желают, как и прежде, и это их губит. – Цветок обернул листья вокруг стебля. – Я забираю их к себе.

– И что потом делаете? – поинтересовалась я. Так приятно было снова говорить, что не хотелось останавливаться, каким бы бредовым ни был предмет беседы.

Мрак прянул назад, показал опутанных водорослями людей, зеленые лица были неподвижны, и только вращались глаза. Они враз уставились на меня. Я поежилась. Сказала вежливо:

– Веселая, должно быть, компания.

Цветок вспыхнул, теперь передо мной колыхалось лиловое пламя.

– Они получили то, что заслужили! – загудело пламя. – Они приходят, как раньше, жадные, и думают, что могут просить, но получат только то, на что обрекли меня саму.

– Утопили?

Пламя вспыхнуло ярко, ослепив на секунду, и погасло. Я испугалась, что осталась тут одна, но, раздвинув ладонями темноту, ко мне вышла женщина в расшитом платье, сложила на шелках полные руки. Лицо закрывала вуаль, но декольте и плечи были видны, округлые, зеленоватые, очень гладкие.