Круги на воде

Он знал, что может предложить. Знал, что царь согласится на такие условия, ибо ещё в Додоне посол, обсуждая способы убеждения князя дассаретов, упомянул и этот. Александр промолчал, не возразил – тот случай, когда молчание красноречивее любых слов. Узнай об этом Олимпиада – сжила бы со свету кардийца, взглядом испепелила бы на месте. Потому ей знать пока незачем, а царь... Что царь? Многое может случиться за десять лет, когда всего один год весь мир с ног на уши поставил и хорошенько встряхнул. Многое может случиться, да только богам подобные обещания в устах смертных слаще нектара и амброзии – страсть, как любят олимпийцы проследить за исполнением таких вот клятв, которые произносились с приговором про себя: "А чего там загадывать за десять лет, всякое может..."

Эвмен решился.

– Захмелел я. Неразбавленное пьёте, я не привык. Эллины одну часть вина с тремя частями воды смешивают, а македоняне – один к одному.

– Это Филипп их так разнежил, когда эллином стать решил – усмехнулся Клит, – я помню, ещё послы царя Пердикки, которого мы на копья подняли, пили по нашему и не морщились.

– Эллины поначалу и Филиппа звали варваром. Кое-кто и до самой его смерти так именовал. А вот сына уже признали ровней себе. Вся знать македонская наприглашала отпрыскам своим в учителя и воспитатели эллинов, и одрисы в том македонянам подражают. А Эпир не считают в Афинах варварской страной уже двести лет как.

– Ты куда клонишь? – прищурился князь.

– К тому, что если бы Филипп остался в козьей безрукавке, как бы ни бил он эллинов, а не объединить ему их, не повести рать Союза на покорение Ойкумены.

– Филиппа зарезали, – напомнил Клит.

– Я не о том.

– А о чём? Не говори загадками, кардиец.

– Дассареты могут и дальше коз пасти в горных долинах, а могут возвыситься. Добиться уважения Эллады. Встать вровень с Македонией, а там и превзойти её.

– Что мне до их уважения? – протянул Клит не слишком уверенно.

По интонациям в его голосе Эвмен понял, что о подобных вещах князь задумывался и не раз. Развивая успех, посол продолжил:

– Тебе, может, и нет дела, а потомству твоему? Неужто не хочешь для детей и внуков своих более великой судьбы, чем власть над козьим княжеством? Отец твой, могучий Бардилей, вроде дрова на уголь жёг? Чего бы ему и дальше их не жечь? Так ведь нет, представилась возможность, сам себя едва не за волосы втащил на трон. И всеми окрестными князьями ты, сын его, признан. Эпиром признан. Уже успел с тавлантиями породниться. Род свой устраиваешь не на один день, на многие поколения. Трон, хоть деревянный, но уже искусно резной. А чего бы дальше не пойти, позолотой его украсить? И то – не предел...

– Что ты хочешь мне предложить, посол? – князь резко перебил кардийца, пронзив его взглядом едва не насквозь.

– У твоего сына, Агрона, недавно родилась дочь.

– Так, – кивнул Клит.

– Ну, у вас товар – у нас купец.

– Так, – снова качнул головой князь.

– Ты, князь, может, и дальше Македонию грабить будешь, да вот царём её никогда не станешь. И сын твой не станет. А вот внучка твоя сможет. И дети её смогут.

– Моей внучке полгода, – сказал Клит.

– Царю Неоптолему – год.

– Царь в возраст войдёт лет через пятнадцать. Много воды утечёт.

– Женить можно и раньше.

– Ну да, – согласно кивнул князь, – когда женилка отрастёт. Хотя срок не намного короче. Ты, кардиец, это сам придумал? Молосс-то знает, какими ты тут предложениями разбрасываешься?

– Он сможет лично произнести вместе с тобой слова клятвы, когда войско его пройдёт мимо Пелиона на север.

Клит задумался и молчал довольно долго. Потом сказал:

– Ты очень интересный собеседник, Эвмен. Я бы хотел ещё с тобой выпить. Давай вмажем разбавленного, пока ты под стол не упал. Чего-то меня потянуло сегодня на беседу. Долгую.

 

 

 

Эфес

 

– Ты уедешь сегодня?

– Да.

– Возьмёшь меня с собой?

– Нет, тебе лучше остаться здесь. Я не буду сидеть на одном месте.

– Считаешь, я буду обузой?

Птолемей лежал на животе, подложив под подбородок кулак, а Таис прижималась сбоку, закинув бедро ему на поясницу. Афинянка перебирала жёсткие тёмные волосы на затылке Лагида и ревниво поглядывала на тонкий солнечный луч, что пробившись сквозь щель между створок закрытых ставень, неспешно полз по подушке, приближаясь к лицу Птолемея. Настойчивое напоминание, что ночь, казавшаяся бесконечной, в очередной раз не смогла удержать своей власти над миром и растворилась в розовой заре. Начался новый день. День разлуки.

– Почему ты молчишь?

Птолемей не ответил. Таис вскочила и перевернула его, не сопротивляющегося, на спину. Уселась верхом, уперев ладони в грудь македонянина, выпуклостью не отличавшуюся от геракловой "мускулатуры" бронзового панциря.

– Почему ты молчишь?

Птолемей крепко зажмурился и поморщился: пока его вертели, луч солнца резанул по глазам.

– Ты не будешь в безопасности рядом со мной.

Таис скользнула вперёд, намереваясь обнять, прижать его голову к своей обнажённой груди, побаюкать, как ребёнка, но, задев соском щеку Птолемея, отпрянула.

– Колючий!

Птолемей поскрёб подбородок.

– Стал забывать бриться. В Сардах бороду отрастил, чтобы поближе к лидийцам быть, не выделяться и ненужных мыслей в их головах не рождать, а в Милете смахнул её к воронам. Надоела. Но бриться успел отвыкнуть.