Круги на воде

Во время скоротечной схватки царь дрался в первых рядах и, оглушённый ударом палицы, едва не упал с коня. Один воин из числа "пеших друзей", отставший от своих товарищей, видел ранение Александра и, поддавшись панике, вообразил, будто царь убит. Македонянин бежал с поля боя. Сам родом из Пиэрии, он стал пробираться к себе домой. Именно этого человека злая судьба сделала роком Фив, по её воле он, счастливо миновав заслоны варваров, смог достичь Фессалии и там рассказал о гибели царского войска. Слух распространился по Элладе со скоростью жадного пламени, пожирающего сухой камыш в ветреный день. Демосфен так страстно желал, чтобы эта новость оказалась правдой, что ни на минуту в ней не усомнился. Как и несчастные жители семивратного города, родины великого Геракла...

Князья несколько огорчились, упустив царя, но легко убедили себя в том, что победа осталась за ними, ведь царёво войско бежало, да и крепость осталась в их руках. В течение следующих трёх дней, пока Клит и Главкий ещё оставались под Пелионом, их воины совершенно расслабились и утратили бдительность. На четвёртую ночь Александр неожиданно вернулся. Он вновь переправился через реку и всеми своими силами обрушился на лагерь варваров. Охваченное паникой, войско князей рассеялось, а сами они спаслись бегством, причём Клит, опасаясь, что Александр последует за ним по пятам, оставил свои владения и бежал в земли зятя. Куда сильнее напугала варваров судьба Фив.

Спускаясь к реке, Эвмен отмечал взглядом знакомые места. Как они шли здесь в тот день... Даже спартанцам не повторить такое. По крайней мере, тем, что ныне небо коптят. Видел бы Филипп своего сына, не иначе, прослезился бы, как много лет назад, при укрощении Букефала... Ни в одном другом сражении не проявился столь ярко гений Александра, но кто сейчас о том вспомнит?

Когда вести о гибели царя в Азии достигли Иллирии, Клит им не поверил. Побоялся поверить. Даже когда все новые и новые лазутчики докладывали ему о смуте в Македонии, дассарет не решался вновь осадить Пелион. Лишь в начале зимы, окончательно убедившись, что могуществу грозного соседа пришёл конец, а воцарившийся в Пелле Линкестиец направо и налево раздаёт эллинам завоевания Филиппа и больше озабочен добиванием друзей одноглазого хромца, Клит, наконец, вновь прибрал к рукам вожделенную крепость. Сейчас здесь располагалась его ставка, и именно сюда направлялся Эвмен, посол Александра Эпирского.

За два года крепость не изменилась. Да и с чего бы ей меняться, коли она на века построена? Угрюмые серые стены, сложенные из дикого камня, башни с дощатыми шатрами – все, как в тот день, когда Эвмен впервые её увидел. Правда, тогда ворота были закрыты, а сейчас распахнуты настежь. Да и, по правде сказать, чего бояться варварам? Тут теперь снова их земли.

Поднимаясь по крутому склону горы к главным воротам крепости, венчающей вершину, Эвмен поделился с проводником своим удивлением насчёт беспечности варваров:

– От самой границы с Эпиром встретились нам два купеческих каравана, но ни одного стража я так и не видел. Этак можно войско под носом провести, а они и не заметят.

Проводник лишь усмехнулся.

– Чудной ты человек, посол. Смотришь вокруг себя, а словно не видишь ничего. Ещё там, на верхотуре, сопровождали нас трое. И здесь уже, в долине, миновали мы стражей. Если им что-то не понравится, ты и понять ничего не успеешь, как на харонову пристань прибежишь. А говоришь, беспечные... Это ты, посол, головой по сторонам беспечно крутишь.

Что тут возразишь? Поделом. Век живи, век учись – дураком помрёшь.

– Что же они нас не остановили, не спросили ничего, кто такие, куда едем?

Проводник шумно выдохнул носом и беззвучно затрясся. Смеётся.

– Вчера ещё спросили. На днёвке. Ты, посол, на землю прилёг, глаза в небо воткнул, вроде как, замечтался чего-то. Люди твои разбрелись сушняка собрать, за водой, у костра хлопотали. Я в ближние кусты шагнул, да все и обсказал, как есть.

Эвмен только головой покачал пристыжено.

– Что меня не позвал?

– А зачем? О чём им с тобой говорить? С тобой вон, князь говорить станет. А меня в этих краях каждая собака знает. Отец-то у меня хаон, мать из тавлантиев. Хаоны с тавлантиями уже два поколения не воевали, в добрососедстве живут, вот и хожу туда-сюда свободно.

– А дассареты?

– Что, дассареты?

– Ну, с ними у Эпира какие отношения?

Проводник удивлённо уставился на кардийца.

– И как тебя царь послом-то назначил, такого бестолкового, ничего не знаешь о людях, к которым едешь.

– Ну почему бестолкового? – обиделся Эвмен, – я просто от тебя услышать хотел. У царей на уме одно, а у простого люда – другое.

– Зачем тебе это знать? Всё равно будет, как цари решат. Скажут воевать – воевать будем. Скажут дружить – подружимся.

– Э, нет. Цари на чаяния подданных от дури плюют. Ты меня в дураки записал, а я просто городской житель. С малолетства при царском дворе, по лесу ходить тенью бесплотной, как ты, не умею. Но своё дело знаю. А дело моё – уши открытыми держать. Только, конечно, не для того, чтобы в завывания ветра вслушиваться или треск сухой ветки ловить.

Проводник прищурился.

– Что-то мнится мне, парень – ты не посол никакой, а подсыл.

Эвмен не ответил.

 

Идея вторжения в Македонию с северо-запада, через земли варваров, принадлежала самому царю. Однако, высказав её на военном совете, Александр столкнулся с яростным противодействием со стороны Полиперхонта. Пожилой полководец горячо доказывал, что наступать непременно нужно через его вотчину. Стоит ему, Полиперхонту, одной ногой ступить на землю Тимфеи, как тысячи его подданных немедленно присоединятся к походу, встав под знамёна законного царя Неоптолема.