Круги на воде

Поликсен выхаживал парня, как заботливая наседка. Несколько дней тот метался в бреду, нога покраснела, опухла. Македонянин потерял много крови, и непонятно было, как в нём вообще ещё теплится жизнь, но верно, действительно кому-то из богов он оказался нужен. Поликсен не раз видел, как сгорали люди с менее страшными ранами, как от малой царапины чернели руки и ноги и если их вовремя не отнять, человека можно было числить в покойниках.

Андроклид цеплялся за жизнь отчаянно. Странно говорить такое про того, кто лежит бревном половину месяца и глаза с трудом открывает, а рот разинуть – вообще неподъёмная работа. Поликсен поил его жидкой ухой, отваром из горьких целебных трав. В некоторые дни там попадалась мелко накрошенная зайчатина. Мясо – роскошь на столе живущего трудом рук своих эллина, тем более многие удивились бы, как можно переводить добро на гадящего под себя полупокойника. Ладно, был бы брат или сват, а то ведь – никто, и звать никак.

Это обстоятельство и Андроклида чрезвычайно интересовало, только он о том задуматься не мог, сил не было, спал все время. Но не вечно же в недосказанности существовать? Пора и объясниться.

"Потом скажу".

Ну, раз ладья Харона, судя по всему, откладывается на неопределённый срок, можно считать, что "потом" наступило.

– Почему ты спас меня? Почему, как мать родная, вокруг хлопочешь? Чем я это заслужил?

Поликсен усмехнулся.

– Ничем, паря. Ничем. Не бери ты в голову.

Андроклид нахмурил брови.

– Не могу я понять никак...

– Да что тут понимать. Только голову ломать.

– Скажи дед, а то точно башка расколется.

Поликсен грустно усмехнулся.

– Сын у меня был... – он посмотрел на македонянина, на лице которого отразилась некая, как тот думал, догадка, и оскалился, – на тебя совсем не похож.

Андроклид фыркнул. Поликсен покачал головой и вздохнул.

– А может похож... Был бы... Не дожил он до твоих лет, совсем мальчишкой Танат забрал... И жену, мать с отцом...

– Что же случилось?

– Фиванцы убили.

– Фиванцы? Когда это было?

– Давно, – ответил старик, – во время Беотийской войны[1], когда фиванцы разрушили Орхомен.

– В Фивах же тогда в большой власти был Эпаминонд? – напряг память Андроклид, – спартанцев бил. Я слышал о нём лишь славословия, что-де – величайший полководец...

– Не отнять, – кивнул головой Поликсен.

– Как же получилось, что он убивал женщин и детей?

– Не он, – старик рассеянно посмотрел на потрескивающую лучину, – и без него нашлось кому. Он всего лишь не мешал...

 

Он был богат. Очень богат и знатен. Самонадеян и глуп. Все они тогда оказались глупцами, лучшие люди Орхомена. "Хватит под ярмом Фив ходить! Станем жить своим умом!".

И стали. Не учли, что имеют дело с теми самыми фиванцами, которые спартанцев при Левктрах так расколошматили, что у тех веки дёргаются до сих пор, когда вспомнят. Спартанцы. А тут какой-то Орхомен. Побунтовать решил против господина. Сразились, как запишут учёные мужи, сочувствующие побежденным, неудачно. Побили Фивы Орхомен. И наказали. Что такое, Орхомен? Город-раб. Город разрушили, жителей частью к Харону, частью на рынки. Аристократов казнили прилюдно. Один он уцелел, Поликсен. Для того, чтобы тридцать лет в соломенной хижине сидеть. И чего руки на себя не наложил? Труслив оказался, видать. И чем старше, тем трусливее... Ну-ка, кто это такой храбрый судит?

Сначала жил мечтой о мести, да через два года мстить стало некому. Пали Эпаминонд с Пелопидом. В боях оба, смертью славной. А Поликсену что делать? На болоте гнить, подвывая: "Сдохните, Фивы"?

Андроклид внимательно слушал, не перебивая. Он уже догадывался, что к чему.

– А потом пришёл Филипп. И наказал Фивы, повелел Орхомен восстановить. Я домой вернулся. Пусть и дом-то давно уже пеплом обратился и родни никого, а все одно – родина. Я барана в благодарственную жертву Гераклу, предку македонянина, принёс. Да только Филиппа зарезали, как того барана. Я за упокой души его выпил. А Фивы-то опять поднялись, вот ведь, верно говорят, говно не тонет. Но Зевс мои молитвы все же услышал. Пришёл Александр и опять наказал Фивы. Вот уж, воистину, за все. Я среди судей был. Как один проголосовали – городу этому, не быть!

Поликсен вздохнул.

– Потом, что было, сам знаешь. А вот того не знаешь, что за время вашего стояния у Врат, в Беотии два сражения случилось. Малых, конечно, не чета той бойне, куда тебя угораздило. Так, не сражения даже – стычки. Недобитки повылазили, афиняне за них горой, ну и опять козла отпущения нашли – Орхомен, Платеи, Феспии. Все бывшие фиванские подданства обратно удавкой тянут. Уж от господина руины одни, а всё равно...

Андроклид молчал, обдумывая слова старика. Тот внимательно смотрел на него, потом продолжил:

– Я наблюдал за битвой. Как вы одолевали, как вас одолели. Громовержцу трёх баранов обещал, обойдётся. Подумал, не спасу никого, так хоть командира вашего на костёр, его храбрости достойный, возложу. Не смог я сам отомстить, хотя бы так отблагодарю тех, кто за меня отомстил. Да видно, боги от вас, македоняне, тоже отвернулись...

Андроклид закрыл глаза.

Он смог встать с постели, когда среди ветвей уже вовсю пропархивали мокрые пушистые хлопья, мгновенно исчезающие в соприкосновении с, чуть дрожащей, гладью Кафиса. Зима выдалась многоснежной, редкость в этих краях. Дороги и перевалы замело, здоровый не пройдёт, а тут костыль при хромой ноге. Да и куда вообще податься? Что в Ойкумене-то происходит? Спас ли Кратер остатки войска? Как подумаешь, чем разгром при Фермопилах мог обернуться...