Страница 128 из 135
Бодрый перестук, звонко разносившийся среди золотистых колонн необъятного храма, завладел вниманием Александра. Царь, лежавший на плаще, расстеленном у подножия здоровенного, зелёного ото мха валуна, приподнялся на локте, повернулся на звук, напряг зрение. Слезящиеся глаза не сразу разглядели пёстрого дятла, что отбивал барабанную дробь, сидя в высокой кроне прямой, как мачта, сосны.
Движение забрало остатки сил. Александр со стоном откинулся на импровизированную постель, едва не ударившись затылком о камень.
– Не двигайся, государь, – заботливые руки подложили под голову скатку из овечьей шкуры, – нельзя тебе.
Фыркнула лошадь. Вдалеке шумно захлопали чьи-то широкие, могучие крылья.
"Танат[1] летит?"
Нет, просто тетерев, затаившийся на дереве, не выдержал близкого соседства с людьми и решил убраться подальше.
Ласковый ветерок, прикоснувшийся прохладными ладонями к пылающему лицу, донёс до ушей Александра слабеющий раскатистый протяжный рёв – песню оленьего быка.
– Матёрый... – прошептал Александр, – у молодого голос чище... Этот, видать, не раз побеждал... Как и сейчас...
Царь смотрел в небо, словно со дна колодца, образованного стволами полувековых сосен, наблюдая, как в маленьком бесформенном лоскутке синевы проплывают облака. Перед глазами пролетали образы прошлого, казалось бы, совсем недавнего, но минувшего безвозвратно. Песня спета, и слова из неё не выкинешь.
"Прошу тебя, Александр, отступись. Ты погубишь нас, втянув в эту бессмысленную войну".
Эакид. Трезвый и рассудительный Эакид. Брат.
"Ты потомок Неоптолема, сына Ахилла, Александр! Неужели ты стерпишь, что эта мерзкая тварь будет сидеть на троне, принадлежащем твоему сыну?"
Миртала. Страстная и гордая Миртала. Сестра.
Как часто мы, не слыша голоса разума, отдаёмся во власть сжигающих нас без остатка страстей. Как часто мы жалеем об этом, когда уже слишком поздно.
"Защитник мужей, что занял трон не по праву, падёт!"
Так возвестили томуры, прочитав волю Зевса Додонского в шелесте листвы Священного дуба, Отца лесов, и войско, с тревогой ожидавшее прорицания оракула, разразилось радостным рёвом.
Боги сулили победу над самозванцем.
Эакид бросил короткий взгляд на Аэропа, тот еле заметно кивнул. Сын Ариббы побледнел, но Александр не заметил этого, торжественно передавая ему государственную печать.
Войско выступило из Додоны и быстрым маршем двинулось на север. В авангарде под командованием Полиперхонта шли македоняне-изгнанники. В их рядах находился Эвмен, гарантировавший свободный проход по землям иллирийцев. Часть македонян, бывших прежде командирами, лохагами и декадархами, Александр поставил начальниками над отрядами эпиротов, ибо посчитал, что воины, прошедшие столько сражений с Филиппом, послужат надёжной основой его войску. Кратер возглавил дружину царя. Эпиротам это не понравилось, они зароптали. Встревоженный Александр устроил собрание войска, на котором произнёс речь, превозносящую доблести македонян с одной стороны, но успокаивающую соплеменников с другой.
– Стоит ли нам стыдиться, учась у лучших воинов?
Он говорил о том, что ни в коем случае не желал унизить чувства своих соплеменников, но предлагал задуматься, вспомнить, когда Эпир в последний раз вёл войну крупнее приграничных стычек с иллирийцами или тяжбы с этолийцами из-за угнанного лихими людьми стада.
Эпироты выслушали, вздохнули. Повиновались. И без особой охоты пошли добывать македонский престол.
В день, когда далеко на востоке гремела битва титанов, Александр переправился через Дрилон. Два дня спустя он, обогнув с севера Лихнидское озеро, вступил в Линкестиду.
Возле Гераклеи, на малоезжей северо-западной дороге, идущей лесом к приграничным крепостям дарданов, в сумерках передовой отряд остановил одинокого всадника. Тот был одет фракийцем, но приветствовал македонян на их родном языке. Всадника провели к Полиперхонту и когда тот, взяв у часового факел, поднёс его к лицу незнакомца, то отшатнулся, схватившись за сердце, словно увидел живого мертвеца.
Да так оно и было.
– Филота!
Через несколько минут весь отряд собрался у палатки полководца. Воины передавали друг другу удивительную новость. Филота жив!
Полиперхонт, растрогавшись до слез, обнял "мертвеца".
– Я горько оплакивал твоего отца! Поистине, боги прокляли нас всех, старых полководцев Филиппа, позволив дожить до того дня, когда мы повернули оружие друг против друга. Брат на брата. Твой отец пал, а проклятье настигло Антипатра. Я стоял против твоего отца и не сдерживал слез, как сейчас. Простишь ли ты меня, Филота?
– Я прощаю тебя, Полиперхонт, – дрогнувшим голосом сказал сын Пармениона.
– Боги, с бородой ты не отличим. Одно лицо! – князь Тимфеи подслеповато разглядывал Филоту.
Македоняне радостно хлопали восставшего из мёртвых по плечам, а тот, прежде надменный, тоже растрогался и даже радостно поздоровался с Эвменом, к которому не испытывал прежде ни малейшей симпатии.
"А помнишь, мы тогда, с Александром..."
Через час отряд догнал царь. Кратер, увидев Филоту, потерял дар речи, но вовсе не от радости. Перед глазами его, как живое, встало лицо Антипатра.
"...Мы все поддались его красноречию. Он убеждал, убеждал бесконечно, когда Парменион его не слышал, что старик растерян, он верит в дружбу Антипатра и будет обманут. Надо ударить первыми, не соглашаться ни на какие переговоры..."
– Радуйся, Кратер! – Филота протянул таксиарху руку.
Тот стоял, как пень, не двигаясь с места. Филота руку убрал. Показал зубы.
– Смотрю, ты рад меня видеть. А я-то, дурак, думал...