Она и прочие неприятности (ведьмак 2)

Колени уже порядком онемели от долгого стояния на них, и я попыталась немного сменить позу, но вышло так себе. В очередной раз окунув щетку в мыльную воду я продолжила свое крайне увлекательное занятие. Нет, я точно жена мечты для эколога: сама помылась и потом в той же воде искупала домашнего оленя. Никакого водного перерасхода.

Сам звереныш, судя по довольно прищуренными глазам, от начала и до конца одобрял мою затею.

— Как ты думаешь, — обратилась я к нему, продолжая тереть короткую шерсть на боку, — сколько платьев они там уже заказали за два-то часа? Ох уж эти женщины... Только дай им волю. Вырастешь — поймешь. Но если вздумаешь обнадежить какую-нибудь симпатичную олениху, а на утро сбежать — лично тебя освежую.

Дверь за моей спиной хлопнула.

— Забудь, что я говорила, мужчина тебе нужен и срочно, — Филиппа вздохнула. — Может, хотя бы оленю душу перестанешь изливать, жуткое зрелище.

— К черту мужчин, — я провела щеткой вдоль оленьей холки. — А когда я буду сорокалетней и одинокой, то заведу себе еще штук десять оленей. Буду оленьей мамочкой.

Я не видела лица чародейки, но готова была поклясться, что она закатила глаза.

— Ты уже. Может, еще бантик ему на хвост повяжешь, когда закончишь мыть?

— Банальщина. Я склоняюсь к новому ошейнику с шипами. И ты сама говорила, что от него воняет.

— Так, ладно... Я пришла к тебе с двумя новостями.

— Хорошей и плохой?

— Хорошей и чудесной. С какой начать?

Я удивленно замерла на пару секунд.

— Давай с хорошей.

— Это твое, — чародейка прошла мимо меня и опустила что-то на кровать. — Чтобы никто не смел сказать, что ученица Филиппы Эйльхарт выглядит, как серая замарашка.

Здрасте, приехали. У нас тут новенький в череде моих описаний.

— Я этого еще не видела, но подвох уже чувствую. Что с замечательной новостью?

— Можешь считать свое достоинство восстановленным, — с какой-то довольной улыбкой пропела Эйльхарт. — Если увидишь Хенсельта, даже можешь его поблагодарить за возврат.

— Чего? — я оторвалась от оттирания пятнышка, которое наверняка являлось частью окраса. — А что мое достоинство делало у Хенсельта? Когда я успела его ему отдать?

— Не ему, а более чем прекрасно тебе известному одноглазому мерзавцу.

На несколько секунд я замерла с отвисшей челюстью, но потом все же взяла себя в руки и обрела относительный дар речи:

— Что? Откуда ты... Это все ты, поганец! — я обернулась к уставившемуся на меня олененку. — Мало того, что подглядывал, так еще и разболтал! Она даже не настоящая сова, не дружи с ней!

— Тут разве что идиот не догадается, — фыркнула Эйльхарт, а до меня вдруг окончательно дошел смысл ее предыдущих слов.

— Что значит поблагодарить Хенсельта? Что он сделал? Что случилось?! — я с неожиданной для себя прытью подлетела к чародейке, все еще сжимая щетку в мыльных руках.

— Успокойся, — Филиппа уселась на кровать рядом с моим новым выпендрежным нарядом.

— Скажи мне!

— Саския прибыла в город пару часов назад, — помучив меня еще с полминуты начала чародейка. — Прибыла, разумеется, не одна. Догадываешься, кто пристроился в свиту к возлюбленной королеве?

Я не отреагировала, хотя ощущения от слов были ничем не лучше пощечин. Вода с рук продолжала капать на сапоги.

— Идиот, — Филиппа закинула одну ногу на другую, — на что он рассчитывал? Что его-то лицо никто не узнает? Но цель какая благородная, прямо не верится, что опаснейший преступник, — защищать королеву от недоброжелателей...

— Хватит, — одними губами попросила я. — Скажи, что с ним. Просто скажи.

— Хенсельт знает, кому он обязан своим поражением. И Хенсельт не прощает. Это не Верген, где убийца может превратиться в благородного рыцаря, здесь любой скоя'таэль преступник, его величество поступил по закону...

— Он жив?

— Да.

Я со стоном сползла на пол рядом с кроватью и уткнулась лбом в колени. У меня даже не нашлось сил удивиться теплой ладони, на считанные мгновения опустившейся мне на плечо. А потом голос чародейки припечатал:

— Пока.

Я все же подняла голову:

— И что будет?

— Хенсельт не станет рисковать, сделает все как можно раньше и быстрее. Но совсем без шумихи этот кабан обойтись не в состоянии, казнь произойдет на закате, на площади. Эй. Ну же, не смей.

Ее пальцы сжали мой подбородок, не позволяя опустить голову.

— Ты выглядишь жалкой, Гвен. Это отвратительно.

— Почему Саския ничего не сделает? Почему?

— Потому что государство ей важнее, бестолковая. Она не станет вступать в споры с монархами за жизнь врага всего Севера. Это необходимая жертва. Что ты делаешь?

— Я ухожу. Где он? Куда идти?

— Тряпка, — она вцепилась в мое запястье. — Хочешь, чтобы он напоследок вытер ноги об тебя и твою большую любовь? Тебе этого будет не хватать?

— Да! Именно! Куда мне идти?

Эйльхарт замерла, а потом быстро нагнулась и бросила мне черный сверток с кровати.

— Переодевайся.

— Просто так не скажешь?

— Нет.

Ладно, твоя взяла. Мелко трясущиеся руки усложняли задачу, но я все же справилась со шнуровкой на бриджах и отбросила их на кровать.

— Рубашку тоже, — Филиппа скрестила руки на груди, наблюдая за мной.

Я со свистом втянула воздух и, отвернувшись, скинула с себя еще и этот предмет гардероба. Потом уставилась на платье, которое держала на вытянутых руках. Спереди все было подозрительно наглухо закрыто и без единого украшения. Я развернула вещь, чтобы приступить к натягиванию, и замерла: