Страница 35 из 44
Ох и ругались! На всю дерёвню лаялись, чтоб, значит, все слышали. Колька-то с Галькой удвох супротив Женьки. Завсегда не ладили с ней. Да не на ту нарвались. Женька-та насмерть билась, с Колькой в драку полезла, рожу ему расцарапала. Совести нет! Сама-то в городе, в хоромах живёт, в деньгах купается, наворовала…
Да не дёрьгай! Порвёшь-от юбку на мне… Полезла она, значит, с Колькой драться. Ну, Колька ей насовал, попритихла. Базланила токо шибко. Как волчиха выла – на всю дерёвню. Рассобачились в клочья, дом разделили да уехали… Глаз теперь не кажут. Стыдно, видать. И тебя-от не встренул никто, племяшку сродную… И могилка Тонькина не сказали где? Так и не знашь? – Рита помотала головой, кусая губы и стараясь не плакать. Майрбек бы её похвалил, сказал бы – держится как надо.
Слёзы
- Ах, неладно-то как, нехорошо как… - токовала тётка Надя, Танькина мать, войдя во вкус.
- Да нормально всё, – остановила её Рита, уже не в силах слушать эти причитания. – Они и не знают, что я приехала, я не звонила и не говорила никому. Думала, дома кто, лето ведь, самая работа… А их нет никого, и замки кругом висят, у бабушки никогда не висели…
Голос предательски задрожал, Рита не удержалась, всхлипнула, закрыла ладонью рот и глубоко подышала, останавливая, задавливая в себе эти никому не нужные слёзы. Пихнув мать локтем, чтобы замолчала, Танька села рядом с Ритой и обхватив её за плечи (отчего Рита заплакала ещё горше), забормотала материной дробной скороговоркой, которую никто в деревне не понимал, а Рита понимала, всё же дружили с детства с Танькой.
- Да ты чего, Рит? Ты ничего, не плачь, мы с тобой завтра встанем пораньше и с утречка на кладбище, я могилка знаю где, я покажу, и ты там всё своё сделаешь, чего тебе надо, а сейчас спать с тобой лягем, тёмно уже… Ты давай, умоешься и в комнате моей лягешь, а я с мамкой… Ты ж устала как, аж щёки ввалились, ехать-то далёконько, ты небось весь день не емши, не пимши… Тебе поспать надо, а плакать-то зачем? Я ж так рада, так рада, что ты приехала. Ты бы написала хоть… – бормотала Танька, увлекая за собой покорную и безвольную Риту.
После ледяного умывания слёзы отступили. Рита вытянулась на Танькиной тахте, чувствуя неимоверную усталость. Тахта широкая, они поместились бы здесь вдвоём, но Танька отчего-то упёрлась: «Не-ее, я с мамкой лягу. А ты спи давай. А то проболтаем с тобой всю ночь, утром мамка задаст. Спи!» – и испарилась из комнаты.
Рита удивилась. Раньше такого не бывало, раньше Танька ни за что бы не ушла, легла бы рядом, и они шептались бы обо всём… Танька была на их с Майрбеком свадьбе, и теперь ей до смерти хотелось расспросить подругу – как и что? Танька до сих пор была незамужней, а у Риты муж ингуш, и как она с ним живёт, он же горец дикий! Или не дикий уже, Ритка любого «на скаку остановит»...
Рита видела, как маялась Танька: при матери об этом не спросишь. Но – ни о чем не спросила, убежала, словно чего-то испугалась. Риты? И Рита осталась одна. Лежала на прохладных крахмально-хрустких простынях, пахнущих анисом и пижмой, и перебирала в памяти впечатления этого вечера. Впечатления были приятные. И пироги! Антонида пирогами её не баловала, а Ритина родная бабушка Поля пекла, но с этими не сравнить, эти настоящие! Завтра она правдами-неправдами выпросит рецепт и угостит мужа настоящими пирогами, он про чапильги свои не вспомнит. Достал уже с пирогами этими. Мать его избаловала, а мне расхлёбывать…
Сказки лунной ночи
Пироги были потом… А сначала было – волшебство! Долгий скрип колодезного ворота, ледяная арбузная сладость воды, от которой сводило зубы и которую Рита пила прямо из ведра. Ей отчаянно хотелось пить, она весь день не пила и не ела, не хотела – из-за бабушки и из-за того, что её не позвали на похороны, и теперь она приехала как вор, крадом, тайком, чтоб не знал никто, что она с Антонидой увидится…
Рите ничего не хотелось, а теперь – захотелось, и она жадно глотала колодезную – бабушкину! – воду, обливаясь ею, захлёбываясь и радуясь тому, что она здесь, у бабушки, и завтра с ней повидается, посидит на могилке и поговорит, и им никто не помешает.
-Ты прям как телок, из ведра тянешь, пей уж всё ведро до конца, - хохотала Танька.
Жизнерадостно-звонкое бряканье железного стерженька умывальника, который будто разговаривал с Ритой: «Всё – бряк! Пройдёт! Жизнь, звяк! Бряк! Пррой-дёт, пррой-едет… Жизнь – она, бряк! То так тебя, то сяк! А ты всё – бряк! Звяк! Что, не так?»
Да он настоящий философ, старый мудрый умывальник! Всё знает – что было, что будет, чем сердце успокоится… Будет всё как у всех – бряк да звяк! – открылась вдруг удивлённой Рите немудрящая житейская истина.
…И тишина – глухая, всеобъемлющая, всё охватившая тишина, не нарушаемая привычным гулом мчащихся по шоссе машин и возгласами загулявшей компании. Им всё равно, что уже ночь, и в домах потушены огни, и люди спят – завтра на работу, встать придётся рано…
- Аллё-ооо, народ! Вы всё ещё не в белом, ха-га-га, вы всё ещё не спите? Тогда мы идём к вам! А-ха-ха! Го-го-го!
Здешняя ночь ничем не напоминала московскую, она была иной: мудрой и всезнающей. И уютной, как ватное деревенское одеяло. Тишину хотелось слушать. Хотелось думать под неё – о чём-то важном, нужном, мудром – всё глубже погружаясь в эту дремотно-волшебную, целительную деревенскую тишину.