Страница 31 из 37
- Руслан, в память о чем ты оставил его?
Она протянула руку к его лицу, деревянными пальцами, коснувшись подбородка, в немой просьбе, попросила его повернуться к себе. Сердце готово было выпрыгнуть из груди от собственной безрассудной смелости, но все же принять его грубый отказ. Он вздрогнул, но послушно повернулся. Зина дрожащими пальцами прикоснулась к его уродующему рубцу, нежно, еле касаясь, провела вдоль всей линии шрама и замерла в ожидании.
- Зина… - он был потрясен ее вопросом, ее нежным прикосновением к признакам своего явного уродства, которые он так и оставил на лице, хотя только ленивый не предложил ему пластику.
И Нора постоянно твердила про пластику, став вдруг стеснятся выводить своего мужа в свет, на свои гламурные вечеринки. Его уродство разрушало их идеальный мир, вносило дисбаланс в гармонию красоты их собственного представления о совершенстве. Он из упрямства уже не хотел ничего менять, и конечно, это была память, и еще одно весомое обстоятельство…
Для Зиночки попытался найти самый честный ответ, накрыв ее онемевшие пальцы своей широкой ладонью, словно припечатал к щеке, что сейчас адски горела.
- Это память о втором шансе для меня… - голос его дрожал, но он и не пытался сейчас скрыть волнения, был честным и немного беззащитным, уверенный, что эта девочка его не обидит. - Я почти умер, Зина, там на войне… Знаешь, почти у каждого кто воевал, есть второй день рождения… Наш с Чеченом второй день рождения летсаом, был совсем недавно… А у Кондрата с Лехой он в мае…
- Если ты оставил шрам на лице, то какая у тебя рана на сердце…? Вот здесь… - она другую руку положила ему на грудь, чувствуя под рукой, как колотится его сердце. Зина плакала, не скрывая своих слез, не отворачивая лица, смотрела ему глаза в глаза и чувствовала, что его застывший взгляд не отпускает ее ни на секунду, словно привораживая. – Как ты вынес эту боль?
Ее слезы сейчас, были дороже любых бриллиантов. Он сглотнул, чувствуя, что слезы подкатили и к его глазам, стало щипать, он боялся испугать ее своим безумием, но рывком притянул к себе и порывисто обнял, крепко, словно хотел сковать с собой навеки вечные.
- Я смог выжить, милая… - прошептал он ей на ухо, зарываясь лицом в ее волосы.
Остановись, Руслан, у тебя поехала крыша, твердила его разумная сторона…
Жена обиделась на ерунду, капризничает, супружеский долг отказывается выполнять. Ты взрослый мужик тридцати одного года, а она, Зиночка, ребенок совсем. Выпил немного, расслабился, не теряй контроль, иначе никогда себе не простишь, жить не сможешь с таким грехом на душе.
Но как же она хороша! Как же к ней тянет. Просто прикоснуться, вздохнуть рядом с ней воздуха, полного ее неповторимого аромата, слышать ее нежный голосок, ловить смущенный взгляд.
В его прикосновениях не было сейчас греха или сексуального желания, это была жажда прикоснуться к чему-то светлому, обрести надежду, избавиться от тьмы прошлого.
Когда он чуть ослабил объятия, Зина не спешила отстраняться, готовая вечность провести в кольце его сильных и надежных рук.
- Поцелуй меня, пожалуйста. Только один раз… - шепотом попросила она в нескольких сантиметрах от его губ. - Меня еще никто и никогда не целовал…
Он был в шоке… От ее просьбы, от ее признания, что ее никто не целовал, и она предлагает ему быть первым в жизни мужчиной, которому дано счастье прикоснуться к невинным губам. Но его разумная сторона билась в истерике, ругалась, кричала и в какой-то момент победила.
- Уходи, Зиночка... – предупреждающе прошептал он. – Нельзя так с мужчиной…
Она и не собиралась слушать его. Она вдруг поняла, что сейчас между ними нет грани и барьеров, возрастных и социальных, что они просто мужчина и женщина, две потерявшиеся половинки одного целого. И она будет его ждать, сколько потребуется…
Он плавно приблизился к ее лицу, не размыкая губ, поцеловал. Скорее даже, прикоснулся своими губами к ее. Потом поцеловал в один уголок губ, еще раз в другой, внутри чувствуя, как сдается, как рушится внутренний барьер, не желая бороться. Было только стремление раздвинуть ее губы и поцеловать по настоящему, со всей силой мужского желания. В последнем рывке разума, почти умоляюще, но достаточно резко прошептал, даже приказал: