Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 31 из 39

— Боже мой! — воскликнула она как-то испуганно.

— Что такое?

— Да ведь это… это же проклятое место! Скажите, неужто ж вы были там когда-нибудь в темноте?

— Конечно. Как же иначе мог бы нарисовать? А почему вы называете это место проклятым? Там ведь очень красиво.

— Красиво-то, может, и красиво… А проклятое место и есть. Роща повешенных.

— Кого же там вешали?

— А вот и не знаю. Говорят, что бароны — когда крепостное право было — вешали там своих провинившихся крестьян. А, может быть, и не так. Может, приговоренных каких разбойников… или шпионов. А только вешали. Место нечистое. И деревья еще те же стоят…

— Да Господь с вами, Варвара Андреевна — там же нет вовсе старых деревьев.

— Ан, вот и есть. Внизу-то нет — а на горе? Там очень, очень старые. У вас очень похоже вышло! А вот хоть золотом осыпьте меня — ни за что не пошла бы туда не только что ночью — после захода солнца. Да ни один человек не пойдет. Вы вот не знали — оттого и пошли. Да неужто ж вам не было страшно? И ничего с вами там не было?

Ну как я скажу ей, что мне было жутко? — Совестно. И, приняв равнодушный тон, я ответил:

— Нет, мне страшно не было. Нисколечко. И что же могло там со мной случиться?

— Там дорога проходит. Мимо рощи-то. В рыбачьи поселки… Так ни за что там ни один человек не поедет после захода солнца. Ни за что.

— Да что ж там такое бывает?

— Да разное. Едет человек дорогой — и чувствует — есть кто-то рядом с ним. Не то идет, не то едет — шут его знает. А только есть кто-то… И так это страшно! Дорога-то прямая, никуда не сворачивает, а вот поди же — сбивались с пути. Попадали в болото. И как — Одному Господу ведомо. А то какие-то крики, стоны… прямо там, в болоте…

— Милая Варвара Андреевна, все это предрассудки. Был я там столько раз ночью, и сегодня пойду…

И оставив охать и чуть ли не причитать мою добрейшую хозяйку, я вечером пошел в рощу повешенных.

Когда я вышел из дома, небо было звездное. Но потом набежала какая-то большая и темная туча и заволокла небо, как раз когда я подходил к роще. Мне стало досадно. Мне хотелось ведь взглянуть еще раз на рощу, когда в небе звезды, когда горит второй по блеску. А тут такая темнота.

Да, в роще была полная тьма и тишина. Не было слышно сегодня этого странного крика, так испугавшего Надю. Я подошел к спуску и остановился. Идти дальше ведь незачем. Да я и не хотел рискнуть — не видно ничего, а там, внизу — болото. Да последние дни все шли дожди. Я постоял несколько минут. Хотел уже уходить.

Но внезапно там, над болотом, раздался странный, необъяснимый шум. Словно какая-то громадная птица прошелестела гигантскими крылами, коснувшись вершин деревьев. Мне казалось, что я вижу гигантскую птицу. Она распростерлась тучей над рощей — и рассыпалась! Да, рассыпалась, как рассыпаются ракеты. И каждый кусочек принял живые очертания… Вся роща наполнилась множеством существ. Они двигались безмолвно между деревьев, кустов, на ветвях высоких сосен. И что-то жуткое было в безмолвном движении этих существ. Именно в этом молчании.

Существа были — человеческие!

И внезапно мне вспомнилось, как назвала хозяйка это место: Роща повешенных!

Как прикованный, стоял я на месте. И, сознаюсь, меня охватил такой ужас, какому нет имени на языке людей. И была только одна — трусливая — мысль:

«Хотя бы „они“ меня не заметили!»

Наконец, я овладел собой и стал быстро карабкаться наверх. Скорей бы уйти из рощи. Ведь за пределами ее «они» бессильны.

Я сделал ведь по тропинке вниз всего каких-нибудь десять шагов — чего же нет ей теперь конца? Где же верх дюны? Вот, чувствую, что тропинка под ногами, а делаю глупость — сворачиваю в сторону. Теперь под ногами мох — мягкий мох. Но со всех сторон я слышу шуршанье этих страшных молчаливых существ. Ужас все более охватывал мою душу. Я побежал. Ах, скорей бы вершина дюны. Слава Богу! Вершина. Тут сейчас дорога к морю. Но что это? Что так блестит внизу под дюной? Не может же так блестеть песчаная дорога в безлунную ночь?

Море, море!

Да, но как же оно здесь? Ведь дюны не доходят до моря? Приливов у нас не бывает. Бури не было… Да, но море дошло до самой дюны. Блестит у ее подошвы. Оно, может быть, подымется еще выше? Я стал терять голову. Бросился прямо в лес. Только бы подальше от «них», где бы «они» ни шуршали! Подальше, подальше!

Лез на дюны, утопал во мху. Внизу — болото… сзади — море… Ах, если бы открылись звезды! Второй по блеску указал бы мне путь…





Юпитер! Юпитер!

Но он был скрыт темными тучами. Я чувствовал, что мне не уйти от этого ужаса. Я присел на поваленную бурей сосну — я совсем не помнил ее, а ведь я хорошо изучил рощу. Сел. Закрыл уши руками, чтобы не слышать этого отвратительного шуршания. Я боялся, что начнется еще крик. Но «они» были сегодня безмолвны.

Не знаю, сколько я сидел. Руки устали. Я отнял их от ушей. И услышал, как там, далеко в деревне, прокричал петух.

— Слава Богу! Говорят, «они» не выносят петушиного крика!

Но «они» шуршали все громче и громче. Мне казалось, что «они» приближались. И вдруг между деревьев что-то блеснуло. Сердце мое забилось часто-часто. Дикой радостью наполнилась моя душа!

Второй по блеску!

Он теперь на юге. Нет, скорее — юго-западе… Значит, надо идти так, чтобы он все время оставался слева.

Но Юпитер посмотрел только на минуту. Ах, Федя, Федя, ты прав — не любят звезды того, кто их не понимает!

Я снова сел на какой-то пень, заткнул уши, закрыл глаза. Стал тихонько молиться…

И просидел так, пока над рощей не показалась слабая полоска зари. Еле-еле заметная.

Резкий крик — тот самый, знакомый, — родился в роще. И, словно по сигналу, все «они» зашевелились еще быстрее, стали собираться в одно место. Я зажмурился и не видел, а только слышал, как опять пронеслась над рощей гигантская птица.

Стихло. Я открыл глаза. Огляделся. В тусклом свете утренних сумерек увидел я море — не у дюны, а там, где ему надлежало быть, и лес, и дорожку — в двух-трех шагах от себя.

Покачав головой, отправился я домой. Нет, Варваре Андреевне не скажу я, что было со мной в роще.

Я переделал картину. — Вернее сказать — написал заново. Это не был больше лесной уголок в осеннем сне. Полотно ожило. Весь лес наполнился туманными, сливающимися с тьмой, расплывчатыми фигурами. Присмотришься — видишь их: над соснами, в кустах, на каземате.

А над лесом, блестя лучами, сияет второй по блеску.

И, отбросив все прежние наименования, я назвал картину просто:

«Полночь в лесу».

Я выставил свое полотно на Рождественской выставке. Она имела громадный успех. Впрочем, многие и ругали картину. Понимать — да кто мог ее понять? Я думаю, ее поняла бы Варвара Андреевна. Да зачем она придет на выставку? Я думаю, она никогда еще в жизни не была ни на какой выставке, ни в музее.

Рассказал я только Наде. Не знаю, поверила ли она, но она долго-долго смотрела на картину. Знаю: она вспоминала ту ночь, когда мы были с ней там, на мягком мху, когда «они» помешали нам своим криком…

В последнее время Надя опять очень нежна со мной…

А все-таки — в этом я уверен — я для нее только — второй по блеску…

STELLA MARIS

От ужасов смерти, в момент роковой,

Спасен он был грезой светящей,

Для всех, погибающих в бездне морской

Звездою, о мире скорбящей…

Никогда не любил я спиритических сеансов. Они вызывают во мне — ну, я сказал бы — брезгливое — отношение. Как это, вызвать душу кого-нибудь из умерших близких? Православная церковь наша молится «во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему…» А я буду лишать его этого покоя, хотя бы на минуту? Из-за какого-то баловства! Чем же иным являются для большинства спиритические сеансы? Нет, этого я не понимаю! Я против этого!