На берегу

- Когда в доме уборка, мы сюда сваливаем всякое барахло и обещаем себе отправить его на распродажу старья. А потом забываем.

Дуайт улыбнулся:

- У нас тоже есть такой чулан, только в нем не так много всего. Может быть, потому, что мы не очень долго прожили на одном месте. - Он все еще с любопытством разглядывал содержимое чулана, потом спросил: - А чей там трехколесный велосипед?

- Мой.

- Вы, наверно, были совсем маленькая, когда на нем катались.

Мойра мельком глянула на велосипед.

- Теперь он кажется крохотным, да? Наверно, мне тогда было года четыре или пять.

- А вот "кузнечик"! - Дуайт дотянулся, вытащил из кучи хлама детский тренажер, скрипучая пружина и подножка рыжие от ржавчины. - Сто лет я их не видал. Одно время у нас в Америке детвора просто помешалась на этих "кузнечиках".

- У нас их одно время забросили, а потом они опять вошли в моду, сказала Мойра. - Сейчас очень многие ребятишки на них скачут.

- Сколько вам было лет, когда вы на нем прыгали?

Мойра подумала, вспоминая.

- Это было после трехколесного велосипеда, после самоката, но до настоящего велосипеда, двухколесного. Наверно, мне тогда было около семи.

Дуайт все не выпускал из рук тренажер.

- Думаю, самый подходящий возраст. А они сейчас продаются?

- Наверно. Ребятишки на них скачут.

Дуайт положил "кузнечик".

- В Штатах я их уже много лет не видал. Как вы сказали, все зависит от моды. - Он огляделся. - А ходули чьи?

- Были моего брата, потом перешли ко мне. Эту сломала я.

- Значит, он старше вас?

Мойра кивнула.

- На два года... на два с половиной.

- Он сейчас в Австралии?

- Нет. Он в Англии.

Дуайт наклонил голову: ничего путного тут не скажешь.

- Ходули, я вижу, высокие, - заметил он. - Тогда вы, наверно, стали постарше.

- Да, наверно, мне было лет десять - одиннадцать.

- Лыжи. - Он на глазок прикинул размер. - А это еще позже.

- Да, на лыжах я стала ходить только с шестнадцати. А эти мне служили до самой войны. Правда, под конец стали чуть коротковаты. А та, другая пара - Дональда.

Дуайт продолжал разглядывать беспорядочную смесь вещей, заполнявших чулан.

- Смотрите-ка, водные лыжи!

Мойра кивнула.

- Мы и сейчас на них катаемся... вернее сказать, катались, пока не началась война. - И не сразу прибавила: - Раньше мы проводили летние каникулы на Баруонском мысу. Мама каждый год снимала там дачу... - Она помолчала, вспоминая приветливый домик, и рядом площадки для гольфа, и теплый песок пляжа, и свежесть, что обдает лицо, когда мчишься вслед за моторкой в облаке пенных брызг. - А вот этой деревянной лопаткой я строила замки из песка, когда была совсем маленькая...

Дуайт улыбнулся ей.

- Занятно это - смотреть на чужие игрушки и представлять себе, как кто выглядел в детстве. Я прямо вижу, как вы в семь лет скакали на этом "кузнечике".

- И ужасная была злючка. - Мойра постояла в раздумье, глядя на дверь чулана, и сказала негромко: - Я нипочем не позволяла маме отдавать кому-нибудь мои игрушки. Говорила - пускай они достанутся моим детям. А теперь у меня детей не будет.

- Очень печально. Но так уж оно получилось, - сказал Дуайт. И затворил дверь, оставляя за нею столько милых сердцу надежд. - Пожалуй, еще до вечера мне надо вернуться на "Скорпион", поглядеть, не затонул ли он на своей стоянке. Не знаете, когда будет дневной поезд?

- Не знаю, но можно позвонить на станцию и спросить. А вам нельзя остаться еще на один день?

- Я бы и рад, детка, но это не годится. У меня на столе наверняка скопилась куча бумаг, и они требуют внимания.

- Насчет поезда я узнаю. А что вы будете делать сегодня утром?

- Я обещал вашему отцу доборонить выгон на косогоре.

- Мне надо еще примерно с час крутиться по дому. А потом я бы походила с вами.

- Буду рад. Ваш вол отменный труженик, но с ним много не поговоришь.

После обеда Тауэрсу отдали его тщательно починенные вещички. Он поблагодарил Дэвидсонов за их доброту, уложил чемодан, и Мойра отвезла его на станцию. В Национальной галерее открыта была выставка австралийской духовной живописи; они условились пойти туда, пока выставка не закрылась: Дуайт Мойре позвонит. И вот он в поезде, возвращается в Мельбурн, к своей работе.

Около шести он был уже на авианосце. Как он и думал, на столе ждала груда бумаг и среди них запечатанный конверт с наклейкой "Секретно". Тауэрс ножом взрезал конверт - в нем оказался проект приказа и личная записка Главнокомандующего военно-морскими силами: пусть капитан ему позвонит, надо встретиться и обсудить план предстоящей операции.

Тауэрс просмотрел план. Да, в сущности, этого он и ждал. И такой рейс вполне по силам "Скорпиону", если только вдоль западного побережья Соединенных Штатов вовсе нет мин - на взгляд Тауэрса, весьма смелое предположение.

В тот же вечер он позвонил домой Питеру Холмсу.

- У меня на столе план очередной операции, - сказал он. - И при нем записка, адмирал Хартмен хочет меня принять. Хорошо бы вам завтра приехать и тоже просмотреть этот план. А потом нам бы лучше пойти к адмиралу вместе.

- Я буду на борту завтра рано утром, - сказал офицер связи.

- Отлично. Мне очень неприятно отзывать вас из отпуска, но дело есть дело.

- Ничего страшного, сэр. Правда, я еще одно дерево собирался спилить...

На-другое утро в половине десятого Питер сидел в крохотной каюте рабочем кабинете Тауэрса на авианосце - и читал проект приказа.

- Вы ведь примерно этого и ждали, сэр? - спросил он.

- Примерно, - подтвердил капитан. И повернулся к приставному столику. Вот все данные, какие у нас есть о минных полях. Вот радиостанция, которую мы должны обследовать. Определили, что она находится где-то в районе Сиэтла. Ну, это не так плохо. - Он взял со стола карту. - Вот тут помечены минные поля пролива Хуан де Фука и Пьюгетского. Мы можем, не подвергаясь опасности, пройти до самых Бремертонских верфей. Могли бы дойти и до Пирл-Харбор, но этого с нас не спрашивают. А вот как с минами в Панамском заливе, у Сан-Диего и Сан-Франциско - об этом мы ровно ничего не знаем.

Питер кивнул.

- Надо будет объяснить это адмиралу. Хотя, думаю, он и сам понимает. И я знаю, с ним вполне можно говорить откровенно.