Страница 32 из 42
Фима Шляпентох, уже забравшийся на нары, долго смотрел на виноватое лицо Мони, на его пустые руки.
- Что? - жалко улыбнувшись, спросил Моня.
- Ты - свинья.
- Да, я - свинья, - поспешно согласился Моня, радуясь, что после этого уже ничего не нужно объяснять.
- Ты - последний человек.
- Я - последний человек.
- Тебе не место среди советских людей.
- Верно. Мне не место среди... А где мне место?
- Я бы тебе не доверил знамя полка.
- Ты хочешь стать знаменосцем?
- В полку найдут достойного человека. Не жмота. Не скупердяя, который лопнуть готов, но с товарищем не поделится. Говорить я с тобой больше не желаю и спать под одной крышей не хочу.
- Хорошо, - кротко согласился Моня. - Я могу взять шинель и переночевать снаружи... Там даже лучше: свежий воздух и соловьи...
Моня выбрался из землянки, постелил на ее бревенчатой крыше шинель и забылся беспокойным сном. Он уснул под яркими весенними звездами, под шипящими траекториями осветительных ракет, а проснулся от артиллерийского грохота и едва продрал глаза, как их тут же запорошило пылью от ближнего взрыва.
Немцы на рассвете начали артиллерийскую подготовку, за которой должна была последовать танковая атака.
- Знамя! Где знаменосец? - вопили в траншее посыльные штаба полка. - Приказ командира: знамя - назад!
Через несколько минут Моня Цацкес, голый по пояс, стоял под сотрясавшейся от взрывов кровлей землянки, и рядовой Фима Шляпентох пеленал его мускулистый торс алым бархатом полкового знамени. Золотые кисти на витых шнурах Моня сам затолкал в свои голифе и, поерзав бедрами, уложил удобнее между ног. Затем натянул сверху гимнастерку, шлепнул на голову пилотку.
Знаменосец и Шляпентох побежали по ходу сообщения в тыл, подальше от передней линии, чтобы даже в случае прорыва вражеских танков знамя не досталось противнику. Они улепетывали во весь дух, как и наставлял Моню подполковник Штанько, спасая честь полка и бритую голову его командира.
- Свинья, - хрипел, задыхаясь от бега, Шляпентох, - тебе эта посылка выйдет боком. Ты подавишься ею...
Снаряды рвались за их спиной, поднимая к бледному рассветному небу тучи земли. В ответ ударила русская артиллерия, застучали пулеметы. Где-то рядом по-щенячьи взвыл человеческий голос, открывая длинный список потерь.
Начинался веселенький день. Канун Первого мая - праздника международной солидарности трудящихся.
ТРУП ЗНАМЕНОСЦА
- Товарищ подполковник, - держа трясущуюся руку у козырька фуражки, докладывал старший политрук Кац, - обыскали все тылы - знаменосец не обнаружен.
- Все! - горестно вздохнул подполковник Штанько, и его мужественное лицо побледнело, а в глазах навернулась скупая мужская слеза. - Выиграл бой, а голову потерял...
За бруствером траншеи дымили подбитые танки. Санитары уносили раненных.
- За потерю знамени полк расформируют, - шептал пересохшими губами командир полка. - Вас... евреев раскидают по разным частям, а меня, русского человека, поставят к стенке.
- Ух, этот Цацкес, - сочувственно вздохнул старший политрук Кац, - я никогда не питал к нему политического доверия... Даже труп не обнаружен.
- Ищите его труп! Не могло же его разорвать на куски! - с надеждой в голосе распорядился командир полка. - Знамя на его теле - голова на моих плечах!
Подполковник Штанько снял фуражку и носовым платком вытер вспотевшую голову. Вытер нежно, словно проделывал это в последний раз.
С обеих сторон лениво, напоминая лай уставших собак, постреливала артиллерия, и для опытного солдатского уха это было верным признаком, что бой, слава Богу, идет к концу.
Ну, что там, еще стреляют? - разморенным, сонным голосом спросил Моня.
Он лежал на широкой деревенской кровати, а сын Божий со старой иконы смущенно глядел на него. Ибо Моня лежал бесстыдно голым. Как мать родила. Слегка прикрыв срам уголком простыни.
Дородная баба, босая, полуодетая, с распущенной косой и болтающимися под рубашкой огромными грудями, выглянула в окошко и певуче подтвердила:
- Стреляют, милый, стреляют. А чего им не стрелять? Снаряды, чай, не свои, а казенные.
- Ну, тогда, баба, иди ко мне, - великодушно позвал Моня. - Еще разок успеем.
- И то дело, - охотно согласилась баба, снимая через голову юбку. - Это ведь как в народе сказано? Солдат спит служба идет.
На большой русской печи, в чей побеленный известью кирпичный бок уперлась спинкой кровать, за ситцевой занавеской замерли с открытыми ртами дети, а сивый дед приложил ладошку к уху:
- Чего, чего солдатик сказал?
Пятилетняя девочка неохотно оторвалась от дыры в занавеске и шепотом пояснила деду:
- Иди, говорит, баба ко мне. Еще разок успеем.
Окуляры бинокля, многократно сократив расстояние, прощупывают окрестность: сельский плетень, на кольях которого сушатся глиняные горшки и кувшины, веревку с бельем... На белье движение бинокля замедляется. На веревке висят постиранные солдатские кальсоны и рубаха, безжизненно свесила вниз рукава гимнастерка защитного цвета, за нею брюки-галифе и... алое полотнище с золотой бахромой полощет на слабом ветру, приколотое к веревке деревянными бельевыми прищепками. С мокрого бархата стекает вода красного цвета. Как кровь.
- Знамя! - не своим голосом заорал подполковник Штанько, отрывая от глаз бинокль. Он стоял во весь рост в "виллисе". На дороге, позади - грузовики с солдатами.
Через поле к деревне мчится другой "виллис", качаясь и кренясь, как от морской качки. Держась за ветровое стекло, пытается устоять на ногах старший политрук Кац.
- Знамя! - вопит он. - Я первым обнаружил знамя!
Под колесами "виллиса" вспыхивает пламя. Гремит оглушительный взрыв. "Виллис" наехал на мину. Фуражка политрука отлетела далеко в поле.
К краю мокрого бархата приникли губы подполковника Штанько. Стоя на одном колене, как на торжественном параде, целует он знамя. Целует с большим чувством. Вдоль бельевой веревки, на которой подсыхает выстиранное бабьими руками обмундирование знаменосца Цацкеса, как почетный караул, застыли солдаты с автоматами на груди.
Подполковник, счастливый до одурения, облобызал еще и витые шнуры и золотые кисти знамени и, только напоровшись губами на тесемки Мониных кальсон, поднялся с колена во весь свой могучий рост.