Страница 42 из 42
На часовом были красные американские ботинки, серые обмотки вились спиралью до колен, короткая шинель с черными подпалинами-следами ночлегов у костра - была косо подпоясана брезентовым ремнем, на боку болталась противогазная сумка, где, как ни странно, сохранился противогаз. Над выпущенным на лоб черным чубом с редкими прядями ранней седины торчала зимняя шапка на "поросячьем пуху", с одним ухом, задранным вверх, а другим-опущенным вниз. Эти два уха шапки-ушанки, поднятое и опущенное, словно захваченные врасплох на стыке времен года, напоминали о том, что зима уже прошла, а лето все еще не наступило.
На задней стенке шкафа висели на гвозде стенные часы с гирями на цепях и маятником. Каждые пятнадцать минут часы начинали простуженно кашлять, над цветным циферблатом отворялось окошко, откуда высовывалась деревянная птичка и издавала хриплое "ку-ку".
Да, это был он - рядовой Моня Цацкес. Он тоже обрадовался мне. И мы принялись болтать, пока рядом нет начальства. Я спрашивал о тех, кого знал еще со времен формирования Литовской дивизии на замерзшей русской реке Волге, а Моня отвечал. Как живой справочник.
- Лейтенант Брохес? Командир минометной роты? Убит... Под Шяуляем...
- Рядовой Фима Шляпентох?.. Смешной парень был. Убили... Совсем недавно.
- Старшина Качура? Подорвался на мине. Даже сапог не нашли. Помните, какие у него были хромовые сапожки?
- И политрук Кац погиб... Война не разбирает.
- А помните почтальона? Валюнаса, которого начальство готовило закрыть грудью амбразуру дота, как это сделал Александр Матросов? Он еще в пьяном виде прокусил ухо нашему командиру полка и угодил в госпиталь для психов. Сейчас вспомнили? Вернулся через полгода и погиб... Так и не став Героем Советского Союза...
- И бывшего шамеса нет в живых... И бывшего кантора Фишмана тоже...
- А немец из Клайпеды? Зепп Зингер, урожденный Залман Зингерис? Который был поваром у фельдмаршала Манштейна и продемонстрировал гостям из Берлина превосходство германской расы? Его взял в повара подполковник Штанько. И оба погибли. От одной бомбы...
И еще сказал Моня:
- Ветеранов, живых, можно по пальцам сосчитать. А дивизия по-прежнему в полном составе. Пополнение наскребли в Литве. Чистые литовцы. Евреев к нам больше не присылают. Кончился запас.
- Знамя полка? А что ему сделается? В целости и сохранности. Бархат почти новый...
Стенные часы за спиной у Мони закашляли, зашипели, и деревянная кукушка высунула головку из круглого отверстия и прохрипела свое "ку-ку", напомнив, что мне пора ехать дальше.
- Постойте, у меня к вам один вопрос... - задержал меня Моня. - Вы старше меня, может быть, вы знаете... - Он смутился и стал подыскивать слова. - Допустим, женщина потеряла дар речи и слышит плохо... не от рождения - это несчастный случай... Так дети у нее не будут глухонемыми?
Я удивился, с чего это Моню Цацкеса интересуют такие проблемы. И он пояснил, застенчиво улыбаясь:
- Понимаете... есть один человек... У меня же никого не осталось... Фирочка-Козочка...
- Какая козочка? - не понял я.
- Есть такая. Тоненькая... с зелеными глазами... Она из-за меня пошла в санитарки и поехала на фронт. Но не доехала. Их разбомбило... От контузии она перестала говорить... И с ушами плохо... Фима Шляпентох, пока его не убило, писал за меня письма... Мы искали ее... И нашли... Так вы думаете, что это не отразится на детях?
Я заверил его, что ее контузия не имеет никакого отношения к будущим детям, потому что это не врожденное, а благоприобретенное...
- Спасибо на добром слове, - улыбнулся Моня, и белые шрамы на его подбородке порозовели. - Так уж, видать, нам на роду написано: раньше я молчал, она говорила. Теперь наоборот будет.
Мы обнялись с Моней. Я поехал к повороту шоссе, оставляя за собой шкаф, переделанный в караульную будку, и плотную фигуру солдата в нем, с круглыми, как у пингвина, глазами.
До конца войны было еще полтора месяца.