Моня Цацкес - знаменосец

Правда, в последние дни мат все больше уступал место иным словам. Близился праздник - День Красной Армии. И политотдел дивизии направлял в роту весь агитационный материал устно - по проводу.

Из штаба сытыми голосами зачитывались бесконечные приказы командования, которые надлежало записать на бумагу и зачитать затем всему личному составу. Телефонист Мотл Канович по-русски писать не умел, а у лейтенанта Брохеса было достаточно других дел. Поэтому телефонная трубка лежала на бруствере окопа, скрипя и потрескивая. Из этих звуков можно было составить отдельные слова: Сталин... советский народ... во имя... до последней капли... торжества коммунизма.

Телефонист Мотл Канович сидел в сторонке и, чтобы отвлечься от мыслей о еде, штопал суровыми нитками дырку на рукаве шинели Мони Цацкеса. И Мотл, и Моня иногда косили скорбный еврейский глаз на шипящую трубку, потом друг на друга, и оба со вздохом пожимали плечами:

- А!..

Однажды к телефону потребовали Моню Цацкеса. Лично. Старший политрук Кац с того конца провода поздравил рядового Цацкеса с наступающим праздником и пожелал дальнейших успехов в боевой и политической подготовке.

Моне сразу стало не по себе. Как человек неглупый, он понимал: политрук Кац зря трепаться не станет, ему что-то нужно от Цацкеса. Предчувствие не обмануло Моню.

- Слушайте, Цацкес, - бодрым голосом сказал старший политрук Кац. - Мы решили оказать вам большую честь. И принять в славные ряды нашей коммунистической партии.

В трубке стало тихо. Только потрескивало слегка. Это политрук сопел в ожидании ответа.

- Больше ничего вы не решили?

- А что, этого мало? - удивился Кац. - Цацкес, вы должны радоваться и благодарить за доверие... Мы тут... в связи с обстановкой... ваша рота отрезана от штаба... решили принять вас заочно... И подготовили ваше заявление... Могу зачитать, если хотите.

- Читайте, - вздохнул Моня.

Его клонило в сон, и он не все слышал из того, что бубнил по проводу политрук:

- ...дело Ленина - Сталина... окончательную победу над врагом... если погибну в бою... прошу считать меня коммунистом...

- Постойте, Кац, - встрепенулся Моня. - Почему вы меня хороните? А если я останусь жив?

- Тем более! - воскликнул Кац. - Я сам пожму вам руку и вручу партийный билет.

- Так куда вы спешите? Если я выберусь из этой дыры, я сам к вам приду, и мы поговорим по душам. Зачем такая спешка?

- Двадцать третьего февраля - день Красной Армии большой праздник всего советского народа... Разве вам непонятно, Цацкес?

- Послушайте, Кац, я не могу вас перекричать. Потому что я - голодный, а чтобы иметь силы кричать, надо хоть что-нибудь подержать во рту. Так вот... Еще через год снова будет двадцать третье февраля. И, если, Бог даст, мы оба доживем до этого дня, вернемся к нашему разговору.

- С вами, Цацкес, будут разговаривать в другом месте...

- Вы имеете в виду на том свете?

- Нет, Цацкес, сперва еще с вами поговорят наши органы. Понятно?

- Понятно... Так как многих русских слов не знаю, то перейду на мамелошен.* Дорогой товарищ Кац, кус мир ин тохес**.

* Родной язык (идиш). ** Поцелуй меня в зад (идиш).

Рядовой Цацкес отважился на такую дерзость не потому, что был такой храбрый, а потому что был уверен: живым ему отсюда не выйти, а мертвому ни политрук Кац, ни все его органы ничего сделать не могли. И просчитался. Ровно через сутки рядовой Цацкес стоял по стойке "смирно" перед старшим политруком Кацем и командиром полка подполковником Штанько.

А случилось вот что. Осколок немецкого снаряда перебил провод, связь со штабом прервалась, и телефон замолчал, как убитый. Лейтенант Брохес послал Мотла Кановича найти повреждение и наладить связь. Бывший портной из Йонавы не сказал в ответ ни слова. Он сразу постарел на двадцать лет, и Моня подумал, что так, наверно, бывает с осужденными, когда они выслушивают смертный приговор.

Мотл неуклюже вылез из окопа и, упираясь локтями в жидкую грязь, пополз, держась озябшими руками за провод. С немецкой стороны раздался одиночный выстрел, и этого оказалось достаточно. Мотл Канович воткнулся лицом в воду по самые уши и больше головы не поднял.

- Хороший был портной. - Моня пощупал пальцем аккуратную штопку на рукаве своей шинели. - Но зато он больше хоть голодать не будет.

Лейтенант Брохес, усохший до того, что на его небритом лице остались одни близорукие глаза - очки разбились, - достал из нагрудного кармана почерневший лист со списком личного состава роты и к густым рядам прочерков добавил еще одну неровную карандашную линию.

- Теперь совсем конец, - вздохнул он. - Если даже подохнем, никто не узнает.

Моня поднял на него глаза:

- Хотите, я пойду?

- Твое дело... - равнодушно ответил лейтенант.

- Но с одним условием, - сказал Моня. - Если исправлю линию и останусь жить - назад не вернусь. Поползу в тыл, чтобы чего-нибудь пожрать.

Лейтенант Брохес не ответил. Он только судорожно глотнул набежавшую слюну, и кадык на его заросшей щетиной шее прыгнул вверх и вниз, как рукоятка затвора винтовки, когда ее ставят на боевой взвод.

Моня порылся в оставшемся от покойного телефониста хозяйстве, сунул в карман плоскогубцы, кусок провода, изоляционную ленту и вылез из окопа.

То ли немецкие наблюдатели проспали, то ли снайпер пулю пожалел, но Моня добрался до обрыва на линии, подтянул оба конца и соединил их, обмотав лентой.

Он приполз в расположение штаба грязным как черт, и его повели на кухню, где по личному приказу командира полка выдали недельный паек. Моня съел все, без остатка. И там же, на кухне, у теплого бока полевого котла, уснул как был, в мокрой шинели: с недельной щетиной на лице. Десятки солдат, гремя котелками, приходили на кухню, перешагивали через спящего и галдя уходили, а он ничего не слышал... Лишь дважды во сне звучно испортил воздух. Один раз при солдатах, и это ему сошло с рук. Во второй раз - в присутствии старшего политрука Каца. Политрук велел разбудить его. И доставить в штаб. К командиру полка.

Не прочухавшись после короткого сна, мучаясь изжогой, рядовой Цацкес вяло козырнул подполковнику Штанько, вышедшему ему навстречу. Всегда гладкая, бритая голова командира полка поросла серым ворсом - сказывалось отсутствие парикмахера.