Страница 88 из 168
Лоайса успел дойти только до этого места клятвы, как вдруг одна из девушек, которая все время внимательно его слушала, громко воскликнула:
- Да от такой клятвы даже камни и те прослезятся! Пропади я на этом месте, если я стану требовать от тебя еще новых клятв! Ведь той клятвы, которую ты нам дал, вполне достаточно для того, чтобы спуститься хоть в пропасть Кабра.
И, схватив его рукой за шаровары, она втащила его во двор, и в ту же минуту его обступили все остальные женщины. Одна из них мигом сбегала сообщить о событии своей сеньоре, которая в это время сторожила еще сон супруга, а когда вестница передала, что музыкант уже направляется наверх, Леонора сразу опечалилась и развеселилась, и потом справилась, дал ли он действительно клятву. Девушка подтвердила, что клятва была дана и притом в самой необычной и никогда ею не слыханной форме.
- Ну, если клятва дана, - сказала Леонора, - он в наших руках. Как я умно поступила, догадавшись взять с него клятву!
В это время к дому приблизилась вся ватага, причем музыкант находился в самой ее середине, а негр и негритянка Гьомар несли свет перед двигающимся шествием.
При виде Леоноры Лоайса хотел было опуститься на колени, чтобы поцеловать ей руки. Но она безмолвным знаком велела ему встать, и все после этого вели себя как немые, не смея слова сказать из опасения, что их услышит хозяин. Заметив это, Лоайса сказал, что они могут разговаривать громко, поскольку мазь, которой был натерт их хозяин, обладает свойством, не лишая человека жизни, превращать его почти в мертвеца.
- Я склоняюсь к такому же мнению, - ответила Леонора, - ведь если бы это было не так, он проснулся бы уже раз двадцать; ведь у него очень плохой сон от всех его бесчисленных недомоганий. Стоило мне, однако, натереть его мазью - и он храпит, как дикий зверь.
- А раз так, - проговорила дуэнья, - мы можем перейти в лицевую комнату, где нам можно будет послушать пение этого сеньора и немного повеселиться.
- Хорошо, - произнесла Леонора, - но только пусть Гьомар останется стоять на страже и известит нас в случае, если Каррисалес проснется.
В ответ на это Гьомар пробормотала:
- Я - черная, я останусь; белые идут; помилуй нас всех, боже!
Негритянка осталась, а все прочие отправились в залу, где находился богато украшенный помост; они поместили Лоайсу в середину и потом уселись сами. Почтенная Мариалонсо взяла светильник и стала разглядывать музыканта от головы до ног, причем одна девушка заметила: "Какой у него чубик, какой хорошенький и завитой!"; другая добавила: "А какие белые зубы! Чищенные орехи и те никогда не бывают такие чистые и белые!"; третья сказала: "А какие правильные и красивые глаза! Клянусь моей матушкой, они зеленые, ну ни дать ни взять настоящие изумруды!" Одна расхваливала рот, другая - ноги, и все вместе разобрали его, можно сказать, по частям и искрошили на мелкие кусочки. Одна лишь Леонора молча его рассматривала, и ей начинало казаться, что он, пожалуй, будет поинтереснее ее старика.
Teм временем дуэнья взяла у негра гитару и вложила ее в руки Лоайсы, попросив его сыграть и спеть куплеты, бывшие в то время в большой славе у севильянцев и начинавшиеся словами:
Матушка родная,
Кто любовь стерег?
Лоайса согласился. Все поднялись с мест и пустились в неистовый пляс. Дуэнья знала слова и не очень, правда, приятным голосом, но с большим удовольствием пропела следующие стихи:
Матушка родная,
Кто любовь стерег?
Не спасусь сама я
Не спасет замок.
Говорят, что где-то
Написал мудрец:
Не унять сердец
Силою запрета,
Вдвое разогрета
Запертая страсть,
И дурная власть
Цепи да крючок;
Не спасусь сама я
Не спасет замок.
Страсть убережет
Лишь сама себя же,
Ей плохие стражи
Страх и знатный род.
Напролом пойдет
Вплоть до самой смерти
И найдет, поверьте,
Свой заветный рок;
Не спасусь сама я
Не спасет замок.
Та, кому влюбиться
Наступает срок,
Словно мотылек,
На огонь помчится,
Сколько ни случится
Стражей на дороге
И какой бы строгий
Ни был им зарок;
Не спасусь сама я
Не спасет замок.
Чувство молодое
Может в миг короткий
Сделать из красотки
Чудо неживое:
Сердце восковое
И рассудок глух,
Руки - легкий пух,
Ноги - ветерок;
Не спасусь сама я
Не спасет замок.
Пение и танцы хоровода дев, предводительствуемых почтенной дуэньей, близились уже к концу, как вдруг в страшном волнении вбежала стоявшая на страже Гьомар и, судорожно подергивая одною рукой и ногой, словно разбитая параличом, каким-то хриплым, невнятным голосом проговорила:
- Проснувшись сеньор, сеньора!.. Ой, сеньора, уже проснувшись сеньор и уже встает и ходит.
Кому случалось видеть, как беспечная стая голубок, клюющая в поле посеянное чужими руками зерно, вдруг пугается и срывается с места, оглушенная грохотом мушкетного выстрела; кто видел, как, позабыв о пище, она взволнованно и растерянно мечется в воздухе, тот легко себе может представить, во что превратилась испуганная и трепещущая стая хороводных девушек по прослушании столь неожиданного известия, принесенного Гьомар. И вот каждая из стремления обелить себя - а все вместе в поисках общего спасения - бросились кто туда, кто сюда - по чердакам и закоулкам дома, оставив в одиночестве музыканта, который не думал уже ни о гитаре, ни о пении, а страшно растерялся и не знал, что ему предпринять. Леонора заломила свои прекрасные руки, Мариалонсо стала (правда, совсем не сильно) хлестать себя по щекам, и все вокруг обратилось в смущение, испуг и переполох. Впрочем, дуэнья, особа хитрая и владевшая собой, попросила Лоайсу пройти прямо к ней в комнату, а сама вместе со своей госпожой порешила остаться в зале; не так уж трудно было бы подыскать оправдания и объяснить, почему они здесь. Лоайса поспешил спрятаться, а дуэнья стала внимательно слушать, действительно ли сюда идет хозяин. Не почуяв никакого шума, она собралась с духом и потихоньку, медленными шагами, стала приближаться к комнате, где спал старик, и услыхала, что он храпит по-прежнему. Удостоверившись, что старик спит, она подобрала юбки и побежала обратно к хозяйке поздравить ее с приятною вестью о сне хозяина, чему та действительно совершенно искренне обрадовалась.