Страница 6 из 13
Ты ведь уже покорил эту вершину, Джей. Ты стал самым известным писателем в мире. Стервецом Американской Литературы. Добился, вырос и занялся другими вещами. Ты стал взрослым. Чего тебе не хватает, по-моему, так это возможности быть молодым.
Нет, быть молодым у меня вообще не получалось.
Он смеется.
Уверен?
Киваю.
Мне не хватает трудностей. Не хватает незнания. Не хватает тоски, одиночества, отчаянного желания чего-нибудь и готовности страдать ради цели. Не хватает восхождения на вершину. Дело было не в том, чтобы добраться туда. Как только я там очутился, мне стало похрен. Путь наверх – вот что имело значение.
Так пиши книгу, преодолевай трудности, твори. Или прими наши предложения и сделай кучу денег. Тебе решать.
Глубоко вздыхаю, обвожу взглядом ресторан, бассейн, красивых людей, солнце в безупречно-голубом небе. Сизиф всю вечность закатывал на гору камень. Если мифы не соврали, катает до сих пор. И я чуть ли не всю жизнь занимался тем же самым. Толкал долбаный камень каждый день, изо дня в день, толкал долбаный камень. Но в отличие от царя Сизифа, мой камень докатился до вершины, и я поехал на нем вниз, и ехал, пока он не раскололся, ехал по обломкам и осколкам, пока он не остановился, а как только остановился, я слез с него. У меня был выбор: уйти или повторить. С выбором я ошибся. Я ушел, а надо было найти новый камень – камень побольше, самый большой сраный камень, какой только найду, и начать втаскивать его на сраную гору.
Предыстория
Я родился в Кливленде. Отец был юристом, мать растила нас с братом. Мы не были ни богатыми, ни бедными. Жили в хорошем доме на хорошей улице хорошего города. В первом пригороде от границы Восточного Кливленда. Город был наполовину черным, наполовину белым, половину белых детей составляли евреи. Все мы дружили, играли вместе, ходили в школу вместе, дрались вместе и друг против друга. Только когда я стал старше, я узнал, что нам полагается друг друга ненавидеть. Что в Америке надо держаться заодно со своими. И когда я узнал об этом, то решил, что это глупо – как многое из того, что я узнал за свою жизнь. Кровь есть кровь, она всегда красная. Покажи, что у тебя в душе и в глазах. И мне насрать, какого цвета твоя кожа и какому богу ты молишься.
Родители были хорошими людьми. Оба трудились не покладая рук. Отец работал в компании, выпускающей детали рулевого управления и другие автозапчасти, мама готовила, убирала, играла в теннис и бридж. Они любили друг друга и нас. Старались привить мне нравственные принципы и ценности. Заставить меня ходить в церковь и стать достойным членом общества. Брат был хорошим парнем. Четырьмя годами старше меня. Успешно учился. Слушался родителей, никогда не нарывался на неприятности. Был отличным братом. Никогда не бил и не дразнил меня. Всегда брал с собой, когда что-нибудь затевал с друзьями. Помогал, когда мне требовалась помощь, и не лез, когда я в ней не нуждался. Я хорошим не был. В школу ходил, но не уделял урокам особого внимания. И плевал на отметки. Ввязывался в схватки на кулаках и языках. Огрызался и уворачивался. Начиная со сравнительно юных лет моим любимым занятием был вандализм. Разрушения доставляют радость, огромную радость. Будь то от баллона с краской, биты, снесшей почтовый ящик, перевернутого мусорного бака или десяти баков. Были и другие радости: телки, сигареты, краденое бухло, наркота, чтение и спорт. Я был хорошим спортсменом. Настолько хорошим, что умение загонять мяч пинком точно в цель привело меня в колледж, хоть мой средний школьный балл – всего 2.2. Годы моей учебы в колледже ничем не примечательны. Я воспринимал их как длинные каникулы. Хватало и того, что я посещал занятия. Я не желал становиться юристом, врачом, учителем или бизнесменом. Ничего не хотел выводить на рынок. Или производить. Или продавать. Или покупать. Не хотел носить костюм или готовить квартальные отчеты. Я играл в мяч, читал книги, обхаживал девчонок, бухал и нюхал кокаин. Летом я косил газоны, выпалывал сорняки и ездил на пляж. Через три года я сломал ногу, и моей спортивной карьере пришел конец. И я вздохнул с облегчением. Больше никаких тренировок и притворства, будто мне не наплевать. Я ходил на занятия и читал книги, хотя редко те, которые нам задавали. Свободное время я проводил в компании с Керуаком, Буковски и Хантером Томпсоном. С Кнутом Гамсуном, Джоном Дос Пассосом и Уильямом Сарояном. С Кеном Кизи, Алленом Гинзбергом и Томом Вулфом. С Тимом О’Брайеном, Джоном Кеннеди Тулом и Уильямом Берроузом. Бухал и нюхал – так часто, что стал приторговывать кокаином, чтобы было на что потакать своей привычке. Покупал пол-унции, то есть 14 граммов, за тысячу баксов. Толкал 10 граммов по стольнику каждый, а четыре оставлял себе. Иногда бодяжил наркоту, разбивал дозы, и тогда четырнадцать граммов превращались в восемнадцать, у меня оставалось четыре сотни лишних, я угощал выпивкой друзей, покупал книги, цветы девчонкам, которые мне нравились, возил в Taco Bell полную машину народу и заказывал все, что есть в меню. И продолжал читать. Джеймса Джойса, Оскара Уайльда и Генри Джеймса. Читал «Пробуждение» Кейт Шопен и пускал слезу. Читал «Дон Кихота» и катался со смеху. Читал Гюго и Дюма, Толстого, Достоевского и Гоголя. Начался выпускной курс. Я не думал о том, что буду делать, когда он закончится. Отец хотел, чтобы я поступил в школу права или нашел работу на Уолл-стрит. Советовал поискать место в сфере рекламы, ведь я творческая личность. Мой брат поступил в школу права, стал юристом, женился и уверенно шел по пути к тому, чтобы сделаться достойным и почтенным обывателем. Я радовался за него. И понимал, что того же самого ждут от меня. От этого так и подмывало врезаться в дерево. Или нанюхаться кокса до разрыва сердца. Или забрести в воду поглубже, идти и идти.
Я читал, бухал, нюхал кокаин и торговал им и ел тако и покупал цветы девчонкам и порой влюблялся в кого-нибудь из них на час-другой или на ночь-две, а иногда кто-нибудь из них влюблялся в меня на час-другой или на пару ночей. Я встретил ее и влюбился по-настоящему, или мне казалось, что по-настоящему, и жизнь была простой, и прекрасной, и всепоглощающей. Я бросил сбывать наркоту, стал меньше пить, а книги, которые я читал, обретали новый смысл, мне казалось, будто я живу в какой-то из них, в великом романе, в истории глубокой истинной любви. Мне нравилось в ней все. Ее голос, ее глаза, как она выбирала слова, когда говорила, ее почерк, как она смеялась и улыбалась, как курила, книги, которые она читала (столько же женщин, сколько я читал мужчин), разговоры, которые мы вели о них, одежду, которую она носила, и то, какой она была без одежды. В отличие от меня, она была воспитанной и приличной. Ее отец возглавлял какую-то оборонную компанию, она выросла в Сан-Франциско и училась в частных школах. Собиралась вернуться туда, работать в технической сфере, основать свою компанию. Я представлял, как поеду с ней, впервые представлял, как буду обыкновенным, найду работу, буду носить костюм, каждый день ездить в офис, платить налоги. Буду мужем. Мужчиной, или тем, что считается мужчиной в нашем обществе. Любовь – безумная штука. Может подарить тебе жизнь или отнять ее. Сделать из тебя то, чем ты раньше не был, – к худу или к добру. Заставить мечтать и мыслить и говорить и действовать так, как тебе не свойственно, – по крайней мере, меня. У нас было два отличных месяца. Пробуждения и засыпания вместе, тихие ужины и длинные разговоры о будущем. Глаза, руки, губы и языки. Тела. Сердца. Мне казалось, все они отличные, но я, возможно, просто заблуждался. Мы поцеловались на прощание и разъехались по домам на рождественские каникулы. Каждый день говорили по телефону. Отправили друг другу подарки: сережки ей и первое издание «Песни палача» – мне. Строили планы на весенние каникулы – поездку на Багамы с ее подружками и их парнями. Я сидел дома, почти всегда трезвый, к изумлению моих родителей. Они с ней так и не познакомились, но им нравилось, как она на меня влияла. Утром на Рождество я сходил с ними в церковь, и хотя не молился, не пел и не причащался, я все-таки был там. Надел спортивный пиджак и съездил с ними в загородный клуб. Улыбался и здоровался с их друзьями, когда к нам подходили. Рано ложился, рано вставал. Обсуждал карьеру, может быть, учебу в школе бизнеса, а отец говорил, что у него есть друг в совете КУ в Беркли, который может помочь мне попасть туда. Месяц тянулся долго. Мне просто хотелось вернуться. Снова увидеть ее. Поцеловать, ощутить ее вкус. Почувствовать ее дыхание на шее утром. Услышать, как она зовет меня по имени в темноте. Увидеть, как она одевается. Выслушать, что она думает о том, что сейчас читает или смотрит. Улыбаться, пока она дразнит меня дерьмом, которым я питаюсь, или тем, что слишком много курю. Я уехал на день раньше. За рулем своего пикапа в метель. Пятичасовая поездка растянулась на все восемь часов, но я, по крайней мере, теперь был ближе к ней. И к ее приезду оказался на месте. Добрался до корпуса, где жил, вошел, убедился, что пока вернулся только я. Зашел к себе в комнату, увидел на моей койке книгу, а поверх нее – записку от соседа по комнате Энди из Лос-Анджелеса: