Страница 52 из 137
- А вы боитесь боли?
- Конечно. Но я боюсь ее так, как боятся обожаемого отца. Я боготворю ее.
- Наверняка кое-кто из коллег обвиняет вас в том, что вы привезли из рейха не только оборудование для своего кабинета, но и идеи.
- Почему кое-кто? Все обвиняют меня в этом. Все, кроме русского эмигранта Николаенко, тестя адьютанта здешнего главнокомандующего, многозначительно добавил Нусич. - Николаенко меня понимает... А нашим невдомек, что, лишь исследуя степень боли, можно понять течение болезни и научиться управлять ею. Вкатывая раковому больному морфий, мы думаем, что оказываем ему услугу. Ерунда! Больной обречен на смерть с того мгновенья, как в нем родился микроэмбрион опухоли. С этого мгновенья человек должен принадлежать не себе, а медицине. Я должен иметь право заглядывать в его глаза, мять его живот, слушать его вопли и спрашивать: "Куда отдает? Степень отдачи? Где и как болит?" Тогда я спасу - бог даст, в будущем тысячи и тысячи жизней другим людям.
- Вам страшно заглядывать в глаза страдальцам, доктор?
- Надо п р е с т у п и т ь г р а н ь. Сначала надо преступить грань. Тогда вы почувствуете в себе "откровение", ощутите свою высоту и свое право.
Веезенмайер откинулся на спинку стула, лицо его побледнело.
- Что? - спросил Нусич. - Не выспались?
Веезенмайер покачал головой.
- У меня высокий сахар в крови. Внезапные головокружения...
- Диабет?
- Не находят. Видимо, начинается рак... А?
- Вы имеете право носить оружие, так что рак вам не страшен. Он страшен тем, кто должен вымаливать цианистый калий или тащиться к окну, чтобы прыгнуть на асфальт. А еще страшнее он для жизнелюбов: те готовы на любое предательство, лишь бы спасти жизнь.
Веезенмайер потер лоб своими детскими пальцами, на коже остались жирные красные полосы.
- Нервишки надо укреплять, - сказал Нусич, - вегетативная система у вас ни к черту.
- Это потому, что начальство теребит, - вздохнул Веезенмайер и открыл глаза. Лицо его приняло обычный цвет, чуть желтоватый, нездоровый, но не мраморный, как минуту назад. - Требует точного ответа: провозгласит Мачек независимую Хорватию или нет?
- Об этом спросите Евгена. Только дайте ему поспать еще полчаса, осторожно глянув на немца, сказал Нусич. - Он всю ночь беседовал с нашими боевиками. Он вам ответит точно. Лично мне кажется, что Мачек на такой шаг не решится... Трус! Мы все, правда, трусы, но хоть скрывать умеем.
- Почему Грац остановился у вас?
- Самая надежная явка. Врач выше подозрений.
- А может, все-таки разбудим? - виновато сказал Веезенмайер. - У меня времени нет, доктор.
Нусич провел Веезенмайера в комнату, где спал Евген Грац - связник Дидо Кватерника, помощника Павелича, организатора убийства Барту. Евген Грац лежал, разметавшись на широкой тахте, и улыбался во сне, как младенец.
Веезенмайер приложил палец к губам и шепнул:
- Полиция...
Грац, продолжая улыбаться во сне, сунул руку под подушку, вытащил "вальтер" и, легко вскинувшись с тахты, открыл большие круглые глаза. Лицо его еще какой-то миг хранило улыбку, потом губы сжались в серую резкую линию, и, лишь узнав Веезенмайера, Грац потянулся, заломив жилистые руки за шею.
- Вот всадил бы вам пулю в живот, профессор... Здравствуйте, наконец-то пришли, я тут без вас тоскую.
- Здравствуйте, дорогой Грац, рад вас видеть.
Веезенмайер действительно был рад встрече с посланцем Евгена Дидо Кватерника, которого - по всем нормам партийной этики - он обязан был ненавидеть из-за его происхождения. Хотя, согласно выводам института "чистоты расы", еврейская кровь деда оставалась в крови внука в незначительной пропорции, врачи СС считали тем не менее, что и такие люди являются носителями вредного духа и подлежат "безболезненной ликвидации". Придумывая легенду для Иосипа Франка, согласно которой он был всего лишь пасынком еврея, Веезенмайер тем не менее знал, что это то желаемое, которое лишь на какое-то время может быть выдано за сущее. Однако, несмотря на то, что он знал правду о Дидо Кватернике, несмотря на то, что он вынес несколько крутых выволочек от Розенберга: "Неужели среди миллионов хорватов надо обязательно выискивать какого-то еврея?! Неужели нельзя было создать другого человека, не испачканного грязью?!" Веезенмайер тем не менее испытывал к шефу Граца странное чувство, похожее на постоянно удивленное обожание. Чувство это было противоестественным в своей первооснове, ибо к нему примешивались брезгливость, снисходительность, жалость, но никогда в его отношении к Дидо Кватернику не было недоверия. Он верил этому человеку, как себе. Даже больше, чем себе. Он помнил, как Евген Дидо Кватерник, отвечавший за группу боевиков, привезенных во Францию для ликвидации Барту, охранял своих питомцев, как заботливо покупал им дорогие костюмы и полотняные голландские рубахи, как экономил на себе, но для боевиков заказывал самые вкусные блюда в ресторанчиках, куда они изредка заходили. Он делал все это с любовью, как настоящий друг, зная, что эти люди должны быть выданы им властям и кончат свою жизнь на гильотине. Веезенмайер помнил, как Кватерник бился в истерике, когда пришло сообщение о гибели Владо - шофера в Марселе, растоптанного толпой, и об аресте остальных трех участников покушения. Павелич успокаивал его, гладил по спине, говорил о том, сколь труден и горек путь политической борьбы, а Дидо Кватерник повторял все время: "Они молочка просили, парного деревенского молочка, а я им - кофе, кофе, кофе... Надо было им из-под земли парного молочка достать - когда человек идет последней дорогой, трава на обочинах должна быть мягкой..."
- Я приготовлю кофе, - предложил доктор. - Или, может, хотите кофеина, Грац?
- Не надо, спасибо. Мечтаю о чашке крепкого кофе. В кофеине нет естества, и это сразу же пугает - а вдруг болен?
- Грац, друг, у меня времени в обрез. Давайте обсудим ситуацию, сказал Веезенмайер.
- Не боитесь, что в Риме станут землю рыть? Итальянцы ревнивы.
- Ничего. Земля для того и существует, чтобы ее рыли. Давайте подумаем, как нам организовать работу в Югославии...
- В Югославии пусть работают англичане. Мы работаем в Хорватии.