Страница 14 из 137
- Доброе утро, генерал, я благодарю вас за работу: сводки о коммунистах своевременны и подробны. Как мне - лично мне, а не лидеру партии - ни обидно было читать эти сводки, но вы наблюдение за ними прекратите, генерал, прекратите. Ситуация не та, чтобы следить за словом. Вы за усташами активнее следите, за делом смотрите, генерал. Коммунисты говорят, а усташи - стреляют.
- Может быть, наблюдение-то продолжить, - удивленно сказал генерал и добавил с обезоруживающей прямотой: - Только сводки не составлять?
- Нет. Не надо относиться к ним как к преступникам: мы живем в демократической стране, где каждый волен говорить все, что хочет. А вот делать противозаконное - это мы не позволим никому, не так ли?
"Н а ч а л ь н и к г е н е р а л ь н о г о ш т а б а
Г а л ь д е р.
Вызов в имперскую канцелярию для совещания в связи с
государственным переворотом в Югославии, фюрер требует быстрейшего
вступления в Югославию".
ГЛАВНОЕ - ВКЛЮЧИТЬ СЧЕТЧИК
_____________________________________________________________________
- Господин посол, по нашим сведениям, войска германской армии начали передвижение вдоль югославских границ. - Генерал Боря Миркович, друг премьера, поправил ремень, скрипуче перетягивавший его талию. - Как военный человек, я отдаю себе отчет в том, что означают мероприятия подобного рода.
- Господин генерал, я получил сообщение от рейхсминистра Риббентропа: информация, которой пользуются ваши коллеги, сфабрикована в Лондоне. Германия относится с пониманием к трудностям, возникшим в Югославии. Мое правительство считает возникшие трудности внутренним делом Югославии и не намерено вмешиваться в решение тех проблем, которые являются прерогативой дружественного рейху государства.
Миркович снова оправил ремень и, повертев шеей, словно мягкий воротник кителя натер ему кожу, настойчиво повторил:
- Господин посол, ваш ответ не может удовлетворить наше правительство: на границах началась массированная концентрация германских войск.
- Если вы выдвигаете обвинения против моего правительства, господин генерал, я вынужден буду просить Вильгельмштрассе прислать мне официальный ответ на ваш протест.
Какое-то мгновение Миркович и Хеерен неотрывно смотрели друг на друга: в глазах посла метались быстрые смешинки, и он, догадываясь, что собеседник видит это, не считал даже долгом своим скрывать снисходительное презрение. В свою очередь, помощник югославского премьера испытывал тяжелое чувство унизительного гнева; это ощущение было похоже на бессилие во время операции, когда наркоз отошел, но хирург еще продолжает свою работу, и хочется закричать, но сил нет, да и в подсознании сидит мысль: "Зачем быть смешным, и так каюк, брат, полный каюк".
- Речь идет не о протесте, господин посол. Я думаю, что два цивилизованных государства могут решить все возникшие между ними вопросы за столом переговоров, а не в окопах.
- Окопная война не очень-то популярна в середине двадцатого века, господин генерал. Вам, как военному человеку, известно, видимо, что после молниеносных побед армий Германии доктрина позиционной войны ушла в небытие. А что касается переговоров, то, очевидно, нет нужды ставить вопрос о новом раунде межгосударственных встреч, ибо только что ваш предшественник провел блистательные беседы с рейхсминистром Риббентропом. Я не думаю, что смена руководства приведет к изменению внешнеполитического курса вашей страны: правительства могут меняться, но тенденция обязана оставаться неизменной - не так ли?
- Это зависит от обеих сторон.
- Бесспорно.
- Ревность обоюдно опасна и в любви и в политике, господин посол, и, я думаю, Белград поступал бы неразумно, если не сказать смешно, ревнуй он Берлин к Риму - к тому Риму, который стал открыто поддерживать хорватских эмигрантов, совершающих из Италии разбойничьи набеги на нашу территорию. Думаю, что и Берлину грешно ревновать Белград к Москве или Лондону, ибо моя страна преследует интересы мира, который - в силу того хотя бы, что мир - это мир, - не может быть направлен против какой-либо третьей державы.
- Я думаю, что такая постановка вопроса звучит несколько странно, поскольку Югославия является членом Тройственного пакта, который четко определил свои внешнеполитические цели. Или Югославия собирается предпринять какие-то акции, входящие в противоречие с идеей Тройственного пакта?
- Югославия собирается защищать свои границы, откуда бы ни исходила угроза: это, я думаю, не противоречит и не может противоречить международному праву - именно тому, которое определяло присоединение Югославии к Тройственному пакту.
- Следовательно, слухи о том, что Югославия предпринимает шаги для заключения военного пакта с Лондоном, не лишены основания?
- Чьими слухами вы пользуетесь, господин посол?
- Я живу в Белграде, следовательно, слухами меня питает здешняя среда. Впрочем, как я мог понять вас, договор с Россией не будет направлен против третьей стороны?
- Вы дискутируете эту проблему не со мной, а со слухами. Я же вам не дал ответа на ваш вопрос - как, впрочем, и вы на мой.
- На какой именно?
- На первый, господин посол, на первый...
Рейхслейтер Альфред Розенберг думал по-русски, когда читал русскую классику, московские газеты или встречался с советскими дипломатами на приемах. Говорил он по-русски без акцента, потому что до двадцати лет учился в Иваново-Вознесенске и отец, желая дать ему второе образование, "языковое", требовал, чтобы дома он говорил словами "добрых и тупых варваров", без которых европейская будущность невозможна, ибо никто, кроме них, не сможет править десятитысячекилометровыми просторами этой нелепой державы, которая тем не менее должна быть включена в орбиту практического европейского разума. "Безумцами, - любил повторять старший Розенберг, могут править только безумцы, но лишь такие, которые легко поддаются внушению мудрых психиатров, понимающих болезнь и умеющих влиять на ее течение".
Какое-то время по возвращении на родину отцов Розенберг ощущал на себе любопытные взгляды собеседников: их шокировал его язык, слишком правильный, четкий, словно бы законсервированный на два столетия, с манерными носовыми дифтонгами и желанием произнести слово округло и протяжно, как эллипс. Розенберг уехал в Баварию и там подолгу сидел в маленьких пивных, прислушиваясь к говору посетителей" Он рассчитал, что баварская манера, положенная на его "консервный" язык, родит некую новую форму, чем-то похожую на речение австрийцев, живущих возле границ Южной Германии.