Страница 29 из 101
- Где Резина мальчиков цеплял?
- Вот именно... Я на суде эту штуковину покажу, - потряс Гринев книжкой.
Судебное заседание по иску Гринева в очередной раз откладывалось из-за того, что редактор "Трезвого взора" напрочь его игнорировал.
- Резина, - хмыкнул Ушаков. - Ох, и дело было... Эта нашумевшая история двухгодовалой давности. Тогда Гринев повязал банду Кошелька - известного на весь воровской мир гомика, который сколотил шайку из своих партнеров, насадив там жесточайшую дисциплину. Там были и бывшие уголовники, и матросик, дезертировавший из части морской пехоты в Старобалтийске. Жертвами они намечали чаще своих, голубых, благо среди них полно людей денежных и авторитетных. Один арестованный из этой шайки-лейки в порыве откровенности выложил Гриневу все и про редактора "Трезвого взора", с которым познакомился по голубым делам, и про Резину, который чуть ли не каждый день ошивался в сквере у драмтеатра и снимал себе мальчиков тринадцати-четырнадцати лет.
Впрочем, Резиной он был только в скверике. Для всех остальных он был Рафаэлем Михайловичем, помощником губернатора области, светочем демократии, который толкался на всех демократических тусовках начиная с восемьдесят седьмого года и не слезал с экранов телевизоров, где проповедовал общечеловеческие ценности...
Мальчишек, которых он снимал в скверике, он тащил в областную администрацию и предавался содомскому греху с ними прямо в кабинете, под портретом первого, всенародно избранного Президента России.
- Конец педриле, - потер руки тогда Гринев, записав тщательно показания.
После этого быстренько собрал доказательства, нашел тех малолеток, с которыми любился помощник областного главаря, и с материалами отправился к губернатору.
Тот хоть вор и взяточник по жизни, но все-таки мужик, и довольно крутой, поглядел показания, покрылся сначала красными, а потом какими-то синюшными пятнами, потер грудь, там, где закололо сердце, поднял трубку и гаркнул:
- Рафаэль! Тебе десять минут на сборы. И чтобы больше тебя на пороге не видел... Почему? Ты спрашиваешь?.. А ты подумай, - и, уже не сдержавшись, добавил: - Резина...
Резина за развратные действия получил условный срок, не пропал, понятное дело, пристроился в какую-то фирму и активно пописывал статейки про все те же опостылевшие голодному народу общечеловеческие ценности и вселенскую отсталость России, давно сошедшей со столбовой дороги прогресса человечества. А Гринев после этого случая стал тут же в глазах прогрессивной общественности давителем прогресса и врагом человечества, и газета "Трезвый взор" кусала его в каждом номере.
- Думаешь, судье эта книга интересна? - спросил Ушаков. - Да ты и не докажешь авторство...
- Педрилы. Везде педрилы... Историей доказано, несколько тысяч пидоров, которым дали волю, могут развалить любое государство... Ох, где сто двадцать первая статья! - с ностальгической тоской произнес Гринев.
Сто двадцать первая статья старого уголовного кодекса, карающая за мужеложство, была первой отмененной реформаторами как нарушающая неотъемлемые права личности. Оно неудивительно. Слишком многих радетелей демократии, дорвавшихся до рулей государственного российского корабля, средств массовой информации и денежных потоков, в свое время вербовал КГБ, используя именно эту статью.
- Ладно, черт с ними, с гомиками, - махнул рукой Ушаков. - Что у нас с Пробитым?
- Всех людей на ноги подняли, - проинформировал Гринев. - Негласный аппарат ориентирован... Нет его. Как сквозь землю провалился... Я так мыслю: или он через границу отвалил, или где-то лежка у него настолько надежная, что о ней никто не знает.
- Где Ломоносов?
- Тоже исчез, академик-недоучка.
- Будем прессовать бригаду Корейца так, что они нам скальп Пробитого принесут, - сказал Ушаков. - Чтобы мысли ни у кого больше не возникало на мента ствол поднять.
- Правильно, - согласился Гринев. - Всякая сволочь бояться нас должна... А тут какие-то пидоры на всю область в газетах изгаляются над нами как хотят.
Тут раздался звонок внутреннего телефона. Звонил дежурный по области. Выслушав его, Ушаков осведомился:
- Дежурная группа выехала?.. Ясно. Мы с Гриневым сейчас туда.
- Кого упокоили? - деловито осведомился Гринев, когда начальник уголовного розыска положил трубку.
- Только что у ипподрома произошло убийство. Застрелили двоих у кафе. Личности пока не установлены.
...Трупов оказалось не два, а один. Когда начальник розыска с заместителем добрались до места, "Скорая" уже забрала раненого, в котором теплилась жизнь. В другой машине с красным крестом откачивали человека, пострадавшего больше морально, чем физически, - в нем Ушаков без труда узнал сигаретного делягу Дона Педро. Его укололи транквилизатором, и он сидел в машине, глубоко дышал, время от времени с силой зажмуривал глаза и ударялся лбом о стекло. Личности погибших установили по водительским удостоверениям без труда - это были старые знакомцы - Колпашин и Глушко.
- Обоих не жалко, - в своей манере неприкрытого цинизма откомментировал Гринев.
"Я знал двух Фердинандов. И ни одного из них нисколько не жалко", - пришла в голову Ушакову цитата из Швейка.
- Давай, Толя, колись, - взялся за Дона Педро Гринев, присев рядом с ним на сиденье в "Скорой помощи" и, казалось, заполнив все оставшееся в салоне свободное пространство. - За что твоих братков в капусту покрошили? И кто?
- Я не знаю, - глубоко вздохнув, произнес Дон Педро. - Я ничего не знаю.
- Врешь, - констатировал, как врачи констатируют неприятный, хотя и не смертельный диагноз, Гринев. - Кстати, почему тебя-то не тронули?
-Я не знаю.
- В камере будешь вспоминать, - напирал Гринев.
- Я ничего не знаю! - завопил Дон Педро таким диким голосом, что Гринева тронул за локоть просунувшийся в машину врач и укоризненно покачал головой мол, человек и так еле живой.
- Ладно, лечись, болезный. Еще переговорим, - кинул Гринев, выбираясь из машины.
Отойдя от " Скорой", Гринев сказал Ушакову:
- Сволочь. Как и все они. Бизнесмены, мать их! Опять перестрелялись. Сколько можно?