Огни Камелота

- Годрик, – строго скрестила руки на груди Пенелопа, – представь себе, какого несколько часов подряд сидеть и не двигаться? Нужно будет подавать воду, если захочется пить, помахать веером, если станет жарко, открыть окна, поправить драпировку и все прочее.

- Этим может заняться Мерлин.

- Мерлину и так будет доставаться. Как ты думаешь, кто из двоих венценосных супругов будет больше капризничать?

- Попроси кого-нибудь из служанок тебя заменить.

- Годрик, я не могу сегодня. У нас еще куча времени будет для этой твоей прогулки, снега не будет, наверное, до следующей недели.

- Но...

Рыцарь замолк, прерванный грохотом, раздавшимся в коридоре за дверью. Этот грохот был чьим-то топотом. Кто-то со всей неуклюжестью, на которую только можно быть способным, несся, как угорелый, по коридору, сшибая на поворотах все, что можно и нельзя. Когда топот был уже далеко, из того конца, откуда он сначала появился, раздался новый топот, более тяжелый.

- МЕЕЕРРРЛИН! – прокатился по коридору разъяренный крик.

Новый топот последовал за первым и вскоре тоже затих вдали.

Годрик перестал слушать и вновь повернулся к девушке.

- На этой неделе у меня больше не будет дневных патрулей в городе, – словно ничего не было, продолжил он. – А ночные патрули никто не отменял. Я хотел договориться, но Леон уже сыт моими вечными перестановками.

- Если дело только в Леоне, то я его уговорю, – улыбнулась Пенелопа. – Просто он устал, ему нужно отдохнуть от службы. Я с ним поговорю, и мы сможем съездить погулять, скажем...послезавтра?

- Черт возьми, ты любой камень обточишь, если говоришь таким тоном, – растянул губы просиявший рыцарь, уже кладя руки на талию волшебницы, но тут из женской комнатки показалась королева в роскошном легком фиолетовом платье, с почти распущенными шоколадными кудрями.

- Не поминайте черта, сэр Годрик, – посоветовала она. – А то явится и испортит нам все веселье.

- Прошу прощения, Ваше Величество, – поспешно поклонился Гриффиндор. А, выпрямляясь, добавил: – Позвольте заметить, вы бесподобны.

- И только? – весело прищурилась Гвиневра.

- Очаровательны, восхитительны, неотразимы, великолепны!.. – тут же принялся болтать маг. Женщина рассмеялась.

- Ладно, не буду заставлять Пенелопу ревновать. Идем, – кивнула она служанке. Та взяла со стола нужное и последовала за госпожой. Рыцарь галантно открыл перед ними дверь, состроив при этом важное лицо, которому бы позавидовали многие дворяне.

После того дня, когда Годрик рассказал Пенелопе о своем детстве, все стало проще и понятней. Нет, его характер никуда не делся и продолжал доставлять проблемы. Но теперь Пен знала, что с этим делать.

Во-первых, она стала куда больше его понимать. До откровения ей порой действительно казалось, что в ее возлюбленном живут две сущности: одна – это благородный, храбрый и нежный рыцарь, которого она любила, а вторая – это бешеный, дикий, сумасшедший зверь, которого она боялась. Вспышки его гнева казались неконтролируемыми и необъяснимыми. Теперь же она знала, откуда они брали начало, и бояться ей было нечего.

История жизни Годрика ее поразила и расстроила. Она и представить не могла, как у него вообще получилось вырасти и понять жизнь. Неудивительно, что в нем так много этой детской непосредственности. Вся эта громкая восторженность, возбужденная радость, беспечность и легкость – все это было его характером, но и частью того странного воспитания, что дал ему отец. Кем был этот человек? Может, он и вправду был сумасшедший? А чем еще объяснить его обращение с сыном и женой?

В любом случае, теперь Пенелопа не боялась тех моментов, когда Гриффиндор вдруг начинал злиться. Обычно это происходило не из-за нее, потому что она быстро поняла, чего нельзя делать. Но когда гнев вспыхивал из-за кого-то, Пуффендуй решительно забывала свою застенчивость и начинала говорить. Она не знала, как у нее это получается, но слова подбирались самые нужные. Этими словами она вклинивалась в нарастающую бурю и медленно смягчала ее.

Они много разговаривали, оставаясь наедине. Они и раньше находили множество тем для разговоров, но теперь Годрик был с ней гораздо более открытым. Пен радовалась тому, что он наконец поделился с ней этой историей, потому что как бы его вспышки злости ни обижали других, больше боли они причиняли ему самому. Она видела, как он винит себя за каждую такую вспышку и не знает, как себя переделать. В безопасной тишине вечеров Пен старалась задавать правильные вопросы, слушать и всем, что только было в ее маленькой душе, показывать, что он нужен ей именно таким, что он не чудовище и не безумец, а ее самый лучший мужчина. Сначала ей самой казалось, что этот след от чар Гриффиндора-старшего никак не убрать. Но Годрик сдержал слово. Он смог справиться с собой и научиться контролировать злость. В конце концов он смог понять себя. Он сказал, что она помогла ему заглянуть туда, откуда он бежал, и понять, как с этим жить. Пуффендуй тогда, как обычно, смутилась.

Может быть, Пенелопа мало понимала в военных стратегиях, умных планах и сложных государственных проблемах. Но она понимала людей. Она знала, что любовью и терпением можно сломить многое. Она знала, что людям можно помочь. И не собиралась в этой помощи отказывать. Тем более мужчине, ставшему ее солнцем. И наконец-то ее помощь приносила не вред, а пользу.

Весь декабрь Слизерин жил, что называется, роскошно. Конечно, не в поместье с полусотней слуг, собственной конюшней и сворой гончих, но...

После того, как был собран последний урожай, люди бросились на рынки закупать мясо. И Салазар, как хозяин перепелиной фермы, теперь постоянно получал заказы не только от купцов, зажиточных крестьян, но и от всех дворянских семей столицы. Мясо и яйца перепелов пользовались любовью, и при этом были достаточно высоки в цене – как итог, золото потекло рекой. В последнее время маг не слишком часто тратился, из принципа не желая спускать оставшиеся от того последнего налета на фамильное поместье деньги. Но теперь у него снова было золото, так что он купил себе новые одежды (Годрик посмеялся с этого, ведь Сэл больше не ходил на приемы в знатные дома или во дворец, но все еще любил красиво одеваться, как дворянин), новый арбалет со стрелами и даже раскошелился на новую амуницию для кобылы друга на его день рождения.

Еще в декабре он стал чаще уезжать на охоту. И чем больше ездил, тем больше понимал, как соскучился по этой своей страсти. Правда, иногда Коринн заявляла ему ’’Нет уж, сиди со своими пташками сам, у меня дела” и отказывалась присмотреть за хозяйством. Сэл тоскливо вздыхал и оставался дома, по сто раз на дню выглядывая в окно, ожидая, когда же день закончится, придет Годрик, и можно будет свалить все на него и поохотиться ночью.

Чаще он охотился один, но иногда с ним увязывался Гриффиндор. Просто появлялся из ниоткуда, как вихрь, хлопал по плечу и заявлял, что поедет за компанию. Салазар, седлая как всегда одолженного у соседа коня, ворчал, что охота потеряна, что у него теперь уши свернутся в трубочку от болтовни, что дичь вся разбежится, потому что один из охотников будет спотыкаться обо все, что только можно. Но ворчал он, просто чтобы не показывать, насколько рад, что друг едет с ним.

Слизерин не заговаривал об этом. Не упрекал и не напоминал. Но с тех пор, как у Годрика все сошлось с Пенелопой, он стал видеть друга в два раза меньше. Что уж тут говорить, они прожили под одной крышей уже почти два года, и Сэл слишком привык к громогласным восклицаниям, топоту по утрам, широким улыбкам, и всему тому, что было частью этого шумного комка энергии. Салазар и не думал, что ему так сильно будет не хватать всего этого. Он отфыркивался, махал на это рукой, ругался сам на себя, но тоска невольно ложилась на грудь, если друг снова не приходил на ночь, а гулял с Пенелопой.

Не то чтобы Слизерин винил их. Он понимал – любовный запал, страсть, романтика. Да, конечно, им хотелось быть вместе каждую минуту. Но он уже ждал, когда же это наваждение спадет, они устанут друг от друга, и его друг вернется к нему. В конце концов, все равно это не имело никакого смысла. Любовь пройдет, и они станут не нужны друг другу. А друг ему нужен будет всегда.