Страница 61 из 121
Ассистента у доктора Гисслера сегодня не было: Магда сидела у постели Курта и доктор Гисслер понимал, что для него же было бы опасно пытаться заставить ее вернуться к работе. Он сам подготовил ланцеты, пилу для грудины, ванночки для внутренних органов, формалин, раствор для промывания брюшной полости, грубые нитки - чтобы зашить разрез. Все приготовил. Снял с трупа рубашку. Осмотрел кожу - никаких повреждений, даже ранки на шее исчезли. Взялся было за скальпель... И не смог нанести разрез!
Наверное, сказалось напряжение последних дней. И несвоевременно раннее пробуждение. Пальцы вдруг ослабели и скальпель со звоном упал на каменный пол. В голове крутился туман. Тело налилось свинцовой тяжестью. Доктор Гисслер вспомнил, как описывал Курт наведенный вампиром морок. Очень похоже! Но сейчас - десять часов утра. Вампиры спят крепким сном. Во всяком случае, им положено в это время спать! Так что, наверное, сказалась усталость. И возраст.
Доктор Гисслер решил, что вскрывать будет позже. Сначала ему надо немного поспать. Обложив тело ватой, пропитанной формалином, он покинул лабораторию. Когда он вышел на свежий воздух, ему стало несколько легче. Но по-прежнему хотелось спать.
Доктор Гисслер поднялся к себе в комнату, лег на постель - и проспал до глубокой ночи.
Ночью идти вскрывать труп было как-то неуместно: доктор Гисслер старался не нарушать им же самим установленные правила безопасности.
А утром тело Лизе-Лотты из лаборатории исчезло...
Вновь обыскали весь замок. Частично - даже развалины. В подземелья боялись углубляться: там все было сильно разрушено, а планы замка найти не удалось.
Ни гробы, ни тело Лизе-Лотты обнаружены не были.
Отто Хофер высказал предположение, что Лизе-Лотта каким-то образом заразилась вампиризмом. Пока это могло быть только предположением - ведь никто не видел ее ожившей! Но именно это предположение казалось наиболее близким к истине. Оставался вопрос: почему предыдущие жертвы вампиров не стали вампирами? Возможно, вампиры превращают в себе подобных только взрослых особей? Но что защищает детей? Возможно, божья милость, ведь они невинны, а значит - не подвержены разрушающему воздействию зла? И это предположение Отто высказал с невозмутимостью ученого. Бог и Божья милость были для него не более чем явлениями, пригодными для изучения.
Зато Августу Хоферу от этого предположения сделалось жутко. Ведь если есть Бог и Божья милость - значит, есть и гнев Божий, и загробная кара. А если Божья милость распространяется на расово неполноценных детей... Не значит ли это, что гнев Божий падет на головы тех чистокровных арийцев, которые отправили этих самых детей на корм вампирам?
Курт лежал в своей комнате, пьяный и накачанный успокоительными. Он проклинал за все случившееся себя и только себя. Он снова не смог защитить Лизе-Лотту! Он, когда-то мечтавший быть ее рыцарем и защитником, сначала допустил, чтобы Лизе-Лотта попала в гетто... А теперь - не смог уберечь ее от смерти!
Курту очень хотелось умереть.
А перед смертью - еще хоть раз увидеть Лизе-Лотту.
Глава XII. Что таится в темноте...
А Ханса Кросснера так и не нашли.
Допросили с пристрастием отца деревенской красавицы, с которой позабавился в свою первую увольнительную бесшабашный Ханс, ее саму, ее мать и младшего брата - все клялись и божились, что не видели милейшего Ханса с тех самых пор, как тот впервые пожаловал в деревню, да и зла на него не держат, а если и грозились кому, так это дочке и ругались на дочку - дуру и бесстыдницу, наговорившую черт знает чего о храбром и честном солдате Вермахта. Не преминули так же и напомнить о своей лояльности и о том, что Румыния союзница Германии, а вовсе не оккупированная страна, в которой позволительно все и все - безнаказанно.
Уходили из деревни солдаты Вермахта - печальными и злыми.
Не нравилось им, прошедшим Польшу, а кое-кому и Украину, когда вот так приходится уходить - все равно как отступать - оставлять за спиной не пепелище, не виселицы, а то же нетронутое благоденствие и покой, что и до их появления, и людей - не мертвых, не отчаявшихся, а только напуганных, да и то чуть-чуть...
Пусть не верили они, что хромоногий и согбенный, совсем седой старик лавочник и его двенадцатилетний сынишка сумели убить здоровенного, сильного как медведь Ханса Кросснера... Примерно наказав их, они исполнили бы свой долг - как могли. И может быть, успокоились бы, перестали бы задумываться куда же на самом деле пропал Кросснер и что с ним сталось. Может быть, перестали бы...
- Дурак он был, - мрачно говорил идущий позади всех коренастый и низкорослый Герберт Плагенс, своему приятелю молчаливому Клаусу Крюзеру, бывшему боксеру, со свернутым набок и неестественно приплюснутым носом, Дурак был - потому что не верил. Не шлялся бы в одиночку по ночам, был бы жив...
- А эта стервоза, дед, смотрел и ухмылялся - уверен был, что выкрутится! Гнида! Проклятый цыган! - вдруг обернулся жилистый, желтый и очень болезненный на вид (только на вид) Петер Уве, у которого руки сильнее чем у других чесались если не пристрелить, то избить до полусмерти горбоносого черноглазого старика, который ему в глаза смотрел - и взгляда не отводил. Чтобы знал! Чтобы знал, что нельзя так смотреть на немецкого солдата!
И Петер Уве сплюнул себе под ноги и сильнее сжал кулаки, смиряя рвущуюся на волю ярость. Он тоже не боялся. Ничего и никогда. И он искренне считал, что не стоило арийской нации унижать себя союзом с этим отребьем, которое ничуть не лучше, чем евреи или славяне, а может и хуже еще цыгане, гнилая кровь. Что стоило бы повесить в рядок и проклятого деда и его пышногрудую девку и чумазого мальчишку, чтобы видели все в деревне, и правильно всё поняли - и впредь никто не боялся бы ходить ночью где ему вздумается, и никто бы не пропадал бесследно!
- Дед тоже знает! - неожиданно заключил Герберт Плагенс, - Все в этой чертовой деревне знают, что в замке нечисто.
- Конечно, знают, - уныло согласился кто-то впереди, - Всю жизнь прожили в этих местах. Знаете, почему они так нагло ведут себя? Они считают нас обреченными. Как на покойников на нас смотрят!