Пальмы в снегу (ЛП)

— Даже не знаю... Не лучше ли было бы свергнуть режим и тем самым избавить страну от тирании?

— Ты действительно веришь, что внутренний переворот можно совершить только из благих побуждений? Если бы не нефть, кто бы поддержал переворот? Там кипит жизнь, Кларенс. Политические партии стремятся к внутренним изменениям, принимая участие во всевозможных акциях и дожидаясь, когда придёт долгожданный день перемен. Они столько боролись... Я думаю, сейчас настало время положить конец упрекам и позволить гвинейцам самим строить своё будущее, без постороннего вмешательства, и перестать наконец их учить, что делать и чего не делать.

Кларенс слушала ее и очень хотела верить ее словам. Возможно, все и впрямь изменилось с тех пор, как она услышала историю Биоко из уст Инико...

Последний приезд в Пасолобино Даниэлы, Лахи и их детей не был похож на предыдущие. Не было ни радости, ни шуток, ни горячих споров.

Кларенс позвонила кузине, чтобы сообщить ей печальную новость: Килиана положили в больницу, и диагноз оказался весьма неутешительным.

От него скрывали серьёзность положения, но однажды вечером, едва войдя в палату Килиана, Кларенс почувствовала, что он больше, чем кто-либо другой, осознаёт близость конца, но вместо страха или ярости всем своим видом олицетворял мир и покой.

Килиан смотрел в окно потерянным взглядом, словно что-то видел в синем небе. Даниэла сидела рядом, держа его за руку, как сидела возле него последние три недели. Лаха был здесь же, но держался на расстоянии, чтобы не мешать их уединению. Кларенс придержала дверь, спрятавшись за ней, чтобы никто не видел ее слезы.

Она восхищалась стойкостью кузины, не пролившей ни единой слезинки в присутствии умирающего отца за все те дни, что провела рядом с ним. Напротив, она старалась казаться весёлой — и действительно казалась таковой, каждый день меняя наряды, чтобы отец не заметил, как она страдает, ожидая неизбежного конца.

Килиан заговорил, неотрывно глядя в небо, которое в этот день было как никогда чистым и синим. Где тот дождь, что всегда сопровождал его в самые печальные минуты жизни?

— Даниэла, дочка, — сказал он. — Мне хотелось бы, чтобы ты ответила на один вопрос. Я могу сказать, что ухожу с миром... — Он немного помолчал. — Но я хочу знать: я был тебе хорошим отцом?

Услышав эти слова, Кларенс почувствовала резкую боль в груди. Она подумала о том, что бы ответила сама, окажись на месте Даниэлы. Что могла бы сказать, спроси ее об этом Хакобо, растерявший все свои физические и душевные достоинства? Что она могла бы ответить? Только промолчать.

— Самым лучшим, папа, — ответила Даниэла, покрывая его лицо поцелуями. — Самым лучшим на свете.

Килиан закрыл глаза, успокоенный этим ответом. По крайней мере, в этой унылой части его жизни, после разлуки с Бисилой, все же был смысл.

По щекам Кларенс покатились тяжелые слезы. У неё самой уже никогда не будет возможности ответить на этот вопрос, и теперь она глубоко раскаивалась, что не желала видеться с Хакобо, когда он ещё мог ее понимать. Если даже те, кто напрямую пострадал от его поступков, в конце концов простили — хотя бы отчасти, поскольку невозможно забыть столь чудовищный поступок — если они сумели изжить из своих сердец ненависть, обиду и жажду мести, то уж она тем более не должна иметь к нему претензий.

«Слишком поздно», — подумала она, понимая, что подвергла Хакобо худшему из наказаний: его отвергла собственная дочь.

Килиан снова открыл глаза и повернул к ним голову.

— Твоя мать... Сказала перед смертью, что хочет быть похороненной рядом со мной, и я не нарушу данного ей обещания.

Даниэла чуть заметно кивнула, сжав губы, чтобы сдержать слезы.

— Но мне бы хотелось.. — продолжал Килиан, — мне бы хотелось, чтобы вы с Лахой сделали кое-что для меня. Когда вы вернётесь на Фернандо-По, отвезите туда две горсти земли из моего сада. Одну из них высыпьте под королевские пальмы Сампаки, а другую — на могилу дедушки Антона на кладбище Санта-Исабель.

Лаха понял, каких усилий стоит Даниэле сохранять спокойствие. Он подошёл к ней и положил руку ей на плечо. Килиан слабо улыбнулся ему. Да, это было неизбежно, их с Бисилой дороги снова должны пересечься. Это было лишь вопросом времени: духи лишь дали им временную передышку. Килиан не сомневался, что Бисила, как и он сам, радуется, видя, как их жизнь возродилась в их общих внуках.

Килиан потянулся к шнурку в себя на шее и погладил две маленькие раковины, висящие на потертом кожаном ремешке.

— Помоги мне, Даниэла, — сказал он. — Развяжи узел.

Даниэла послушно развязала узелок. Килиан долго держал ожерелье на ладони, затем сжал в кулаке и протянул дочери.

— Отвези его Бисиле и скажи ей, что я уже там, где оно мне не понадобится. А ещё скажи, что я верю — оно будет защищать ее всю оставшуюся жизнь в этом мире, как до сих пор защищало меня. — Он снова устремил взгляд в синее небо за окном. — Это все. А теперь я хотел бы поспать...

Да, именно этого ему хотелось: уснуть и отдохнуть на маленьком острове, покрытом деревьями какао, с блестящей листвой и охристыми плодами, где день всегда равен ночи, где нет других цветов, кроме зеленого, и где он выращивал пищу богов. Хотел пересечь причудливый узор заливов и бухт, подняться по тропе лихорадки, вдохнуть аромат белых цветочков, таких нежных и трогательных; услышать смех, шутки и гортанное пение нигерийцев и ритмы их барабанов; полюбоваться разноцветными клоте женщин на улицах легкомысленного города, раскинувшегося у подножия туманного пика Санта-Исабель; вдохнуть сладкий, тёплый и влажный запах острова; пройти под сводами зеленого рая пальм, кедров, сейб и папоротников, где резвятся птицы, обезьяны и разноцветные ящерицы; ощутить всем телом силу ветра и тропических ливней, ласку тёплого бриза, приносящего с собой сладкий аромат какао.

Ах, как ему хотелось быть этим островом и каждым своим уголком ощущать прозрачный взгляд Бисилы!

В ту ночь Килиан потерял сознание. Два дня он бредил и в агонии то и дело произносил какие-то странные слова, непонятные Даниэле и Кларенс, зато хорошо знакомые Лахе, вот только он отказывался их переводить. Время от времени Килиан произносил имя Бисилы, и тогда с его лица исчезало выражение муки; даже казалось, что он светится от счастья; так продолжалось до сих пор, пока с последним вздохом его душа не покинула бренное тело.

Через неделю после похорон Лаха уехал по работе, а Даниэла осталась ещё на несколько дней, чтобы собрать одежду и вещи Килиана. Кузины изо всех сил сдерживали слезы, чтобы не расстраивать ещё больше Самуэля и Эноа, которые ещё не вполне осознавали, что дедушки больше нет в Каса-Рабальтуэ, ведь он всегда был там. Им объяснили, что дедушка превратился в бабочку и улетел на небо, благо, они ещё были в таком возрасте, что могли поверить в эту историю.

Однажды вечером, когда они заканчивали раскладывать вещи Килиана по коробкам, Кларенс очень удивилась, увидев, что Даниэла спрятала ожерелье с раковиной-каури и ахатиной. Она спросила, почему та это сделала.

— У меня есть небольшой долг перед матерью, — ответила Даниэла. — Если я отвезу его Бисиле — получится, что я поддерживаю отца, и он в глубине души обманывал маму. И я не хочу оглядываться в прошлое. У нас с Лахой есть настоящее и будущее, в котором столько радости и столько всего, что нужно сделать. Как же давит ностальгия, пропитавшая все стены этого дома! Я имею в виду и тебя, Кларенс...

Она села на кровать, сжимая в руке ожерелье, и впервые за все это время от души разрыдалась, поскольку не могла плакать при детях.

Кларенс ничего не сказала. Она позволила ей выпустить пар, освободиться от ужасного чувства сиротства, которое всегда остаётся после смерти стариков.

Наконец, Даниэла вытерла слезы и протянула ей ожерелье.

— Возьми, — решительно сказала она. — Делай с ним, что хочешь или что считаешь нужным. У меня нет ни малейшего желания этим заниматься.