Страница 153 из 157
Даниэла подошла к отцу и нежно обняла его, словно не видела много лет.
Перед ней вновь было открыто будущее, полное нового опыта жизни с Лахой. Но помимо неопределённости этого будущего, ее пленило ещё кое-что: возможность уйти от прошлого, от того, чем она была, что совершила, а также от того, чего не совершила.
Все ещё сжимая его в объятиях, Даниэла уже начала скучать по отцу, ведь благодаря его прошлому ее собственная жизнь теперь начиналась в том же возрасте, в каком ее отец взошёл на корабль, увозивший его к далёкому африканскому острову, полному пальм и какао, чьи плоды с чёрными бобами золотятся на солнце. А позади остались каменные дома с черепичными крышами, лепящиеся друг к другу под толстым одеялом непорочно-белых снегов.
— Ну, полно, полно, все хорошо. — Килиан, тронутый нежностью Даниэлы, поднял на неё блестящие от проступивших слез глаза. — А теперь оставьте меня. Я устал.
Несколько минут они молчали:
— Я буду очень скучать по Даниэле... — произнесла наконец Кларенс. — Ничто уже не будет прежним.
Даниэла задумчиво барабанила пальцами по столу. Она понимала, что сейчас чувствует Кларенс. Она, как и Лаха, тоже прошла через стадии изумления, неверия и растерянности, узнав правду о том, кто на самом деле биологический отец Лахи, который, к тому же, убил отца Инико. То, что Хакобо сделал это в целях самозащиты, как-то его оправдывало, но все равно примириться с этим было очень трудно. Однако, несмотря на все эти противоречивые чувства, они с Лахой лучше, чем кто-либо другой, понимали, что означает слово «облегчение».
Положение Кларенс, напротив, было сложнее. С одной стороны, потому что она и раньше долгое время это подозревала, и теперь радовалась, что помимо чудесных уз дружбы, узы крови теперь навсегда связали ее с Лахой, а через него и Инико перестал быть для неё отпускным приключением и стал братом ее брата, и теперь их воспоминания не канут в небытие. Она будет знать о нем, а он будет знать о ней, даже если они и пойдут по жизни разными путями.
С другой стороны, Кларенс было настолько тяжело примириться с неприглядной ролью отца в этой истории, что она просто перестала с ним разговаривать.
— Кларенс... — Даниэла глубоко вздохнула. — Ты не находишь, что прошло уже достаточно времени, чтобы поговорить с отцом? Рано или поздно тебе придётся это сделать.
— Мне очень жаль, Даниэла, но это невозможно. И что я ему скажу? Что не понимаю, как Килиан мог скрывать существование Лахи? Мне кажется, он поступил недостойно, но, по крайней мере, страдал все эти годы в разлуке с Бисилой. Но папа... — Ее глаза наполнились слезами. — Папа изнасиловал женщину, убил человека и в результате остался безнаказанным. Даже не знаю, как мама может оставаться с ним. Да, она ничего не знала о его славе бабника, каким он был до женитьбы, но его поступок просто ужасен. Сколько, по-твоему, весит прошлое? Для мамы, очевидно, нисколько. Знаешь, что она мне сказала на следующий день по телефону? Что они уже старые, и все это случилось до свадьбы, мол, одно-единственное постыдное деяние пьяной ночи не может перечеркнуть больше тридцати лет брака... — Она утёрла слезы. — Это ужасно, Даниэла. Я не узнаю своих родителей.
Даниэла подошла к ней и обняла ее.
— Хакобо просто не смог, Кларенс. Африканская кровь, которая будет течь в жилах его внуков, будет постоянно напоминать ему о том, что он сделал. А теперь, узнав о существовании нежеланного сына, он боится потерять единственную дочь.
— Он не захотел даже разговаривать с ним... С собственным сыном...
Кларенс закусила губу, стараясь сдержать рыдания. Она закрыла глаза, думая о том, что произошло за последние месяцы, с той самой минуты, когда она нашла то письмо в шкафу, вспоминая свою поездку в Гвинею, где познакомилась с Инико, Лахой и Бисилой, не зная, что они часть ее семьи. И теперь правда навсегда соединила островитян и горцев, связав их неразрывными узами, которых не разорвать до конца жизни. Но, как следствие этого союза, герои этих разных историй, ставших теперь одной, исчезали один за другим на глазах друг у друга, и ничего уже не будет прежним. Она не знала, к добру это или к худу, но все теперь будет иначе.
Так близко, и в то же время, так далеко, думала она. Или наоборот? Она всем сердцем жаждала, чтобы, несмотря на все расставания, эта фраза прозвучала наоборот. Так далеко — и в то же время, так близко.
Этула, Формоса, Фернандо-По, остров Масиаса и Биоко.
Рипото, Порт-Кларенс, Санта-Исабель и Малабо.
Пасолобино.
Так далеко и так близко.
В последующие годы Каса-Рабальтуэ порой наполнялся болтовнёй и криками на английском, испанском, буби, а иногда и на пасолобинском — о последнем заботилась Кларенс, желавшая, чтобы племянники выучили язык своих предков, — и даже на пичи. Самуэль и малышка Эноа, дети Лахи и Даниэлы, впитывали все как губка. Кларенс была уверена, что если бы они больше времени проводили в Гвинее, чем в Калифорнии, то выучили бы ещё и французский, португальский, фанг, аннобонский, баленгский, ибо и ндове.
Ох, эта земля Биоко, маленькая Вавилонская башня!
Кларенс смотрела в огромные тёмные глаза Самуэля и вспоминала глаза Инико, о котором она однажды сказала, что у того, кто говорит на двух языках, сразу две души. Но теперь уже у Самуэля и Эноа были в распоряжении миллионы слов на самых разных языках, и она лишь дожидалась, когда они начнут складывать из них красивейшие фразы.
Кларенс получала огромное удовольствие, когда ненадолго приезжали в гости Даниэла, Лаха и их дети, и одинокий дом наполнялся весельем и обновлением. В течение нескольких дней стены дома, как в прежние времена, оглашались эхом весёлых голосов во время вечерних посиделок, но теперь к ним присоединялись голоса нового поколения. Даниэла шутливо дергала Кларенс за прядь волос, браня ее за то, что так и не нашла подходящего кандидата на роль отца для своих детей, повторяя, что опыт материнства вовсе не столь ужасен. Кларенс скользила взглядом по раскиданным по полу игрушкам и улыбалась: когда приезжали племянники, по дому словно проносился ураган, наслаждаться которым мог лишь один дедушка Килиан, поскольку Кармен и Хакобо больше не выезжали из Бармона.
Хакобо, о котором Кармен так самоотреченно заботилась, перешёл из буйной и агрессивной фазы в стадию полного маразма и превратился почти в овощ. Кларенс болезнь отца казалась горькой иронией судьбы, если не сказать трагикомической: виновник столь крутых перемен в их жизни ничего о них не узнал. Он совершенно потерял память, эту силу души, помогающей сохранить и вспомнить прошлое — то самое прошлое, последствия которого столь по-разному отразились на обеих кузинах, что теперь они заняли совершенно противоречивые позиции, как в политическом, так и в личном плане.
Приезжая в Пасолобино, Даниэла принималась восторженно описывать, какие замечательные перемены произошли на Биоко, начиная от своего выигрыша в казино, которое после стольких лет запустения наконец-то было отреставрировано, сохранив свою прежнюю красоту, и кончая экономическими, политическими, социальными и судебными реформами; Даниэла восхищалась достижениями демократии в стране и уважением к правам человека.
Даниэла страстно перечисляла всевозможные кампании по борьбе против детского труда, по борьбе с женской дискриминацией и насилием над женщинами и людьми других национальностей и вероисповеданий; о важности развития образования, здравоохранения и прав детей, о борьбе против СПИДа, о внедрении новых технологий и программах профессионального обучения.
Кларенс искренне удивлялось, поскольку рассказы кузины совершенно не соответствовали тому, что она читала в Интернете, и упрекала ее, что она говорит, как министр иностранных дел, который признавал, что Испания по-прежнему поддерживает диктатора, вопреки мнению испанского народа и общества.
Тогда Даниэла занимала оборонительную позицию.
— Ну, а ты, Кларенс? — спрашивала она. — Ты-то сама какую позицию занимаешь? Гвинея нуждается в международной помощи, но дать ее — означает иметь дело с диктатором. Дилемма, да? Зато посмотри, у меня есть чёткий ответ. В условиях бедности и нищеты трудно следовать моральным принципам. Чем больше мы туда вкладываем, тем крепче фундамент и тем легче двигаться вперёд.