Страница 13 из 50
Меня в холодну горницу толкнула. Горница с осени не топлена была. От моего жару горница разом теплой стала. Старуха из-за моей горячности ко мне подступиться не может, плеснула на меня водой, чтобы остынул, а от меня пар пошел, а жару не убыло.
Поволокла меня баба в баню. На полок сунула и давай водой поддавать. От меня жар! От меня пар!
Жона хвощется-парится, моется-обливается. Я дождался, когда голову намылит, глаза мылом улепит, из бани выскочил, домой бежать, а меня уж дожидались, моего согласия не спросили, в другую баню потащили. И так по всей Уйме я своим жаром бани вагрея. Нет, думаю, пока народ парится, я дома спрячусь поостыну
МОЕЙ ГОРЯЧНОСТЬЮ СТАРУШОНКИ НАГРЕЛИСЬ
На улице мужики меня одолели, на ходу об меня прикуривали, всю спину цигарками притыкали. Домой притащился -- думал отдохнуть -- да где тут! Про горячность мою вся Уйма узнала, через бани слава пошла.
И со всей-то Уймы старушонки пришлепались. У которой поясницу ломит, у которой спина ноет али ноги болят, обстали меня старухи и вопят: -- Малинушка, ягодиночка! Погрей нас! Ну, я вспомнил молоду ухватку, да не то вышло. Как каку старуху за какой бок али место хвачу, то место и обожгу.
Уселись круг меня старушонки сморщенны, скрю-ченны, кряхтят, а тоже --' басятся.
И будто мы в молодость играм: старухи взамуж даются, а я сижу жонихом разборчивым. Кошка села супротив меня, зажмурилась, мурлыкат от тепла.
Моей горячностью старушонки живо нагрелись, вып рямились, заулыбались, по избе козырем пошли. А новы и в пляс, да с песней.
Ты, гостюшко, слушатель мой, поди сам знашь: на тиятрах старухи чуть не столетки и по ею пору песни поют молодыми голосами да пляшут-выскакивают чище молодых. Это с той поры еще не перевелось.
Дак вот -- старухи по избе павами поплыли и зап-риговаривали:
-- Ты, Малинушка, горячись побольше, горячись подольше. Мы будем к тебе греться ходить!
Моя .баба из бани пришла, на старух поглядела и не стерпела:
-- Неча на чужу кучу глаза пучить. Своих мужиков горячите да грейтесь!
ЛЕДЯНА КОЛОКОЛЬНЯ
Хватила моя баба отнимки, которыми от печки с шестка горячи чугуны сымат.
Ты отнимки-то знашь ли? Таки толсты да широки, из тряпья шиты, ими горячи чугуны прихватывают, чтобы руки не ожечь. Дак вот с отнимками меня ухвати ла--да в огород, в сугроб снежный и сунула, да и сказала:
-- Поостынь-ка тут, а то к тебе, к горячему, под ступу нет. Я из-за твоей горячности не то вдова, не то мужняя жона,-сама не знаю!
Сижу в снегу а кругом затаяло, с огороду снег сошел, и пошло круг меня всяко огородно дело!
Не сажено, не сеяно -- зазеленело зелено. Вырос лук репчатой, трава стрельчата, а я посередке -- как цвет сижу. От меня пар идет. Пар идет и замерзат, и все выше
да выше. И вызнялась надо мной выше дома, выше леса ледяна прозрачна светелка-теплица.
Надергал я луку зеленого. Вышел из светелки ле дяной. Лук ем да любуюсь на то, что над огородом нагородил, любуюсь на то, что сморозил.
Бежит поп Сиволдай. Увидал ледяну светлицу в при нялся приговаривать:
-- Вот ладна кака колокольня! С этакой колокольни звонить начать -- далеко будет слыхать! Народ придет, мне доход принесет.
Жалко мне стало свое сооружение портить, я и говорю попу Сиволдаю:
-- На эту колокольню колокола не вызнять -- развалится вся видимость.
Сиволдай свое говорит, треском уши оглушат: -- Я без колокола языком звонить умею. Сам знашь: сколькой год не только старикам, а и молодым ум заби ваю!
Вскарабкался-таки поп Сиволдай на ледяну коло кольню. Попадью да просвирню с собой затащил. Обо они мастерицы языками звонить.
Как только попадья да просвирня на ледяно верхотурье уселись, в ту же минуту в ругань взялись. Ругались без сердитости, а потому, что молчком сидеть не умеют, а другого разговору, окромя ругани, у них нет.
Увидел дьячок, смекнул, что дело доходно с высокой колокольни звонить, и стал проситься: -- Нате-ко меня!
Попадья с просвирней ругань бросили и кричат: -Прибавляйся, для балаболу годен! Гляжу -- и дьячка живым манером на ледяной верх вызняли. Поп Сиволдай для начала руками махнул, но гой топнул. И тут-то вся ледяна тонкость треснула и рассыпалась. Я на поповску жадность еще пуще разгорячился! От
моей горячности кругом оттепель пошла, снег смяк. Поп с попадьей, дьячок с просвирней в снегу покатились, снегом облепились, под угором на реке у самой проруби большими комьями остановились. Ну, их откопали, чтобы за них не отвечать.
Жалко ледяну светлицу-колокольню, а хорошо то, что поп остался без доходу, а народ без расходу. Поп Сиволдай, как его раскопали, кричать стал: -- К архиерею пойду управу искать на Малину! Попадья едва уняла:
-- Ох, отец Сиволдай, как бы Малина еще чего не сморозил. До другой зимы не оттаять.
ЛЕДЯНОЙ ПОТОЛОК НАД ДЕРЕВНЕЙ
Обернулся я на огород, а там расти перестало. Только лук один и успел вытянуться. Моя баба да соседки уж луковницу варят, пироги с луком пекут и кашу луком замешивают. Окромя луку, на огороде никакой другой съедобности не выросло.
Я на попов заново разгорячился, и до самого крайнего жару.
Оттепель больше взялась, и до самой околицы. А за околицей мороз трещит градусов на двести с прибавкой. Округ деревни мой жар да мороз столкнулись, талой воздух мерзнуть стал -- сперва около земли, а потом и выше. И надо всей-то Уймой ледяным куполом смерзлось. На манер потолку. И така ли теплынь под куполом сделалась. Снег -- и тот холодить перестал.
Говорят -- улицу не натопишь. А я вот натопил! Потолок над Уймой блестит-высвечиват, хорошим людям дорогу в потемни показыват, а худым глаза слепит да нашу деревню прячет. Я, как завижу чиновников, полицейских али попов,
пуще загорячусь. У нас под ледяным потолком тепла больше становится. Мы всю зиму прожили и печек не топили. Я согревал!
Печки нагрею, .бани натоплю. И по огородам пойду. В каком огороде приведется присесть, там и зарастет, зазеленеет, зацветет. Всю. зиму в светло да в тепле жили. Начальство Уйму потеряло. Объявленье сделало: "Убежала деревня Уйма. Особа примета: живет в ней Малина. Надобно ту Уйму отыскать да штраф с нее сыскать!"
Вот и ищут, вот и рыщут. Нам скрозь ледяну стену все видно.