Страница 11 из 54
Кое-как спустившись с коня на землю, Дмитрий лег у костра, укрывшись медвежьей шкурой – имуществом одного из воинов десятка, предвидевшего холода. Заботливый дежурный подал глиняные ковшик горячего малинового взвара.
– Столкнулись с кем? – нетерпеливо проявил он интерес.
– Немецкие наемники в Нарву пробираются, вот наткнулся на одного, – прихлебывая взвар, ответил Дмитрий, – ножиком с перепугу ткнул. Метил в грудь, а слегка поцарапал плечо. Крови много утекло.
– А-а, – понимающе усмехнулся дежурный, – пусть теперь отрабатывает в нятстве. Или продашь? Убивать ведь не станешь.
– Не решил еще, – признался Дмитрий, – там видно будет.
Дежурный при помощи Леонтия и, после некоторого размышления, Кнута, принялся готовить обед. Немцу развязали руки, но Дмитрий на ломанном немецком при этом предупредил, что любая попытка бежать закончится его смертью. Да и куда он мог сбежать в полном людьми лагере?
Эта тройка готовила кашу с валяной рыбой. Пища не самая лучшая, но припасы подходили к концу, а поступления продовольствия были скудными. Вскоре придется подтягивать пояса.
Дмитрий же, пока эта троица готовила, впал в забытье. Ослабленный организм требовал отдыха и сна. Будь это тело человека ХХI века, он бы совсем вышел из строя, но закаленному ратнику петровской эпохи был нужен лишь хороший сон и обильная еда. Уже завтра он сможет ходить, а через пару дней будет полностью здоров.
Через несколько часов ему пришлось проснуться. Солнце уже клонилось к закату, на костре пыхтел котел с кашей. Около него разговаривал с дежурным щеголеватый поручик. Судя по мундиру – из гвардейских полков, скорее всего, преображенец. Заметив, что пострадавший ратник зашевелился, он обрадовался:
– А ты, говоришь, крепко спит, – укоризненно сказал он дежурному, – настоящему воину царапина не в счет.
Он обратился к Дмитрию:
– Пленник твой нужен, – кивнул он на Курта, – сам государь Петр Алексеевич интересуется, сколько будет наемников и когда их еще ждать.
Дмитрия обрадовал такой подход – поручик не стал разговаривать с немцем сам, а обращается к его хозяину. Значит, признали его добычу.
– Пожалуйста, разговаривай, – разрешил он вежливому гвардейцу.
Но разговора не получилось. Поручик знал только русский, а Курт – немецкий. Пришлось вмешаться Дмитрию с его слабо-немецким языком. Впрочем, Курт много и не знал.
Получив подтверждение о числе людей (об этом уже сообщил гонец десятника), поручик при помощи Дмитрия дотошно принялся расспрашивать об общем количестве наемников. Много пленник не знал, но все-таки рассказал, что таких отрядов создается несколько и общее число может быть свыше тысячи, а прибудут они в скором времени.
Этого поручику было достаточно. Он переключил внимание на Дмитрия:
– Откуда чужеземную речь знаешь? – задал он законный вопрос.
– Был больше года в охране немца из Ганновера, мастера медеплавильных дел, там не захочешь, а начнешь балакать.
Иноземцев Петр I к этому времени приманил в Россию уже много, хотя по сравнению с последующим эпохам это было скромно, но ссылаться на них можно было спокойно – не найдут, запутаются. На Западе в эти годы было голодно, и иноземцы ехали в Россию охотно, несмотря на страшные слухи.
Впрочем, поручику этого было достаточно. Он не подозревал Дмитрия ни в чем, а всего лишь проявил умеренное любопытство. Пожелав ему быстрого выздоровления, гвардеец испарился. Дмитрий вновь задремал и спал уже до прибытия десятка.
Воины прибыли сумрачными. Провести бесшумную разведку не удалось, их обнаружили и был бой. Наемники потеряли убитыми и ранеными дюжину, русские – двумя убитыми и тремя ранеными – трех детей боярских и двоих боевых холопов.
Десятник поморщился. Одна небольшая стычка – трети десятка, как не было. И боярин, командовавший полком, может засерчать. А что он сделает? Ладно еще, наемники оказались неопытными, плохо обученными, а то бы их всех покрошили бы на месте.
Видя, что ужин готов, десятник дал команду садиться за еду. Ратники, несмотря на голод, садились за котел нехотя. Поначалу, когда оставались домашние припасы, было полегче, но как сели на казенные харчи, сразу стало плохо. И не ели бы такое дерьмо, но не от голоду же умирать.
Дмитрий перед ужином из последних сил по какому-то наитию побрился, вдруг Петр вызовет. Шанс не такой маленький. И ничего, что раненый. По этим временам – царапина.
Потом сел со всеми ужинать, подумал, опустошая свою миску, что мучаться осталось немного. 19 ноября под Нарву явится молодой Карл ХII и отбросит эту орду, которая называется Русская армия. М-да, армией можно было назвать только гвардию, а остальные до нее дотягивали с большим трудом.
А, кстати, 19 ноября – это по старому стилю или по-новому? Разница-то почти две недели. Как бы не лопухнутся. А то забыл уже. Учился-то давно. А ошибка здесь стоит дорого – жизнь. Или хотя бы пленного немца потеряет. Как = никак добыча! Ишь, как кашу с соленой рыбой наворачивает. Теперь можно поверить, что питался плохо, если кашу, в которой встречается всякая дрянь типа мышиных фекалий, древесного сора и гальки, приправленной вонючей балтийской салакой, которую давно пора выбрасывать, жрет, как изысканный боярский деликатес.
А ему, как и остальным русским, кусок в рот не лезет. Поймать бы интендантов, или как они сейчас называются, и накормить этой кашей. Свиньи!
– Кистенев Дмитрий! – около костра вновь вырисовался знакомый преображенец, – быстрей со мной. Его царское величество тебя зовет!
Царь – это серьезно. Помазанник божий! Кроме иронии по поводу старого титула еще с советского времени, сейчас это означало для этого времени еще и неограниченную власть. Петр ее имел и вовсю использовал, проводя свои радикальные реформы. И обычному сыну боярскому, мелкому дворянину надо птицей лететь, когда царь зовет.
Вот только Дмитрий даже на ноги еле встал. Какой там бежать, дойти бы! Десятник отреагировал мгновенно. Царь зовет!
– Никита, помоги дойти человеку, – приказал он, подумав, – и обратно проводи. А то упадет от слабости.
Преображенец немного потоптался, норовя поторопить Дмитрия, но потом передумал. Хорошо видно было, что сын боярский, мягко говоря, не здоров. Не умер бы еще?
– Ранен, – уточнил он, – дойдешь?
– Сегодня ножом досталось от ворога, – вместо него ответил Никита, – не сильно, но крови много вытекло.
– Тогда вы идите потихоньку, – заторопился гвардеец, – а я поспешу сказать, что идет. А то влетит. Государь гневлив сегодня. Сначала бьет, а потом спрашивает.
Дмитрий только махнул рукой. На коне бы поехать, да кто же верхом к государю ездит. Это лишь боярам разрешено, да приближенным людям. Саше – человеку ХХI века – это казалось дикой несправедливостью, но Дмитрий считал ее богом данной ситуацией. Крестьянин пахал землю, подчинялся всем и за это был защищаем, они – дети боярские – боролись с врагом внешним – с теми же шведами, а иногда врагами внутренними – распоясавшими разбойниками. Подчинялись боярам и через них царю. Жили они лучше, чем крестьяне, но могли погибнуть в любом бою.
А выше всех были царь с думою и ближними боярами, которым богом было дано всех пестовать и руководить.
И в природе также. Ибо разве должен мизинец обижаться, что им командует рука, а рука, в свою очередь не должна обижаться, что над нею довлеет голова. Тоже философия, хотя и какая-то извращенная для гуманного ХХI века.
Так, рассуждая и опираясь на Никиту, Дмитрий кое-как добрел до царской ставки, расположенной невдалеке от лагеря дворянского ополчения. Окружали ставку гвардейские полки, охрана здесь была налажена более строго, хотя тоже очень по-русски.
Уже и прошедший перед ними их же товарищ предупредил гвардейцев о двух дворянах, шедших к царю и дал им подробную характеристику. Тем более, уже и в разговоре стало понятно, что это никакие они не лазутчики шведов, а природные русаки. Но все равно охрана не пропускала. Не положено!
Как водится, разлаялись вдрызг, да так, что на шум от царской ставки явился знакомый поручик, логично предположив, что это нужные люди. Принялся разбираться, дав на орехи и охране, и дворянам. Получив энергичное внушение со стороны командира, пусть и не прямого, но из числа своих, гвардейцы сдались. Но опять же не до конца, потребовав сдать все оружие, которое у них было, напирая на то, что перед царем надо быть обязательно безоружным. Вроде бы разумно.