Страница 177 из 214
В это время в Германии поэмы Оссиана признавались древними памятниками и какие-либо сомнения критиков в их подлинности считались чуть ли не проявлением дурного вкуса и невосприимчивости к истинным художественным ценностям. {См.: Tombo R, op. cit., p. 73.} И для этого были свои причины. Помимо общих эстетических особенностей, обусловивших европейский успех Оссиана, здесь своеобразно преломлялись и патриотические устремления Макферсона. Обращение к героическому прошлому в противовес современному униженному положению нации находило живой отклик у литераторов, обличавших феодально-абсолютистское убожество своей страны. Именно так воспринял Оссиана поэт Фридрих-Готлиб Клопшток, который, опираясь на Макферсона, на переводы рунической поэзии Томаса Перси и труды Малле, создавал образ древнегерманской поэзии. Он даже утверждал, что "Оссиан - германец по происхождению, поскольку он каледонец", {Письмо к И. В. Л. Глейму от 31 июля 1769 г. (Klopstock und seine Freunde, Bd II. Halberstadt, 1810, S. 214).} и шотландский бард служил ему примером при возрождении национального искусства германских "бардов". В программной оде Клошнтока "Холм и роща" (1767), где "холм" - это Геликон, обитель греческих муз, а "роща" - место пребывания бардов, немецкий поэт беседует с тенями греческого певца и северного барда (само это общение с тенями шло от Оссиана) и в итоге приемлет завет барда, "безыскусного голоса души", который призывает к созданию национальной поэзии, самобытной и действенной. {См.: Гейман В. Я. Клопшток. - В кн.: История немецкой литературы, т. II. М, 1963, с. 174-175.} Декларация Клопштока была воспринята группой близких ему поэтов (Герстенберг, переводчик Оссиана Денис, Кречман,.Хартман и др.); они гордо именовали себя "бардами" и, подражая Оссиану, создавали стилизацию под древнюю поэзию.
Знакомство с Оссианом оказало влияние на созданную И. Г. Терьером теорию народной поэзии, которая в свою очередь явилась одним из литературных манифестов движения "Бури и натиска". Перевод Дениса дал немецкому мыслителю повод для рассуждений о характере и стиле народной поэзии, оформленных в виде статьи "Извлечения из переписки об Оссиапе и о песнях древних народов" (1771). Считая шотландского барда оригинальным гением, равным Гомеру, Гердер писал: "... стихотворения Оссиана представляют собою песни, песни народа, необразованного, но одаренного непосредственным чувством, песни, которые долгие годы жили в устной традиции, передаваемой от отца к сыну". {Гердер И. Г. Избр. соч. М.-Л., 1959, с. 24.} С поэмами Оссиана Гердер сопоставлял песни других народов и стремился выяснить особенности народной поэзии, естественной, живой, свободной и чувственной; понять ее, считал он, можно только в обстановке, где она возникла (так, он вспоминал, что читал "историю Утала и Нинатомы - в виду острова, на котором она произошла"). {Там же, с. 32. Утал и Нинатома - герои поэмы "Бератон".} Только в соприкосновении со стихией живой народной поэзии видел Гердер возможность преодолеть упадок современной литературы - книжной, рассудочной и искусственной. "Оссиан, песни диких народов, песни скальдов, романсы, областные песни могли бы вывести нас на лучший путь, если бы мы захотели научиться у них чему-нибудь большему, чем только форме, внешним приемам, языку", - заключал он. {Там же, с. 59. См.: Gillies A. Herder und Ossian. Berlin, 1933.}
Оссиан вызвал живой интерес у молодого Гете; последующее его знакомство с Гердером несомненно этот интерес усилило. В 1771 г. Гете перевел отрывок из "Теморы" и "Песни в Сельме". {См.: He
ig J. Goethe's translations of Ossian's Songs of Selma. - The Journal of English and Germanic philology, 1946, vol. XLV, N 1, p. 77-87.} Последний перевод он позднее приписал герою романа "Страдания юного Вертера" (1774), которого наделил многими собственными чертами. Кельтский бард овладевает душой юноши в трагическую пору его жизни; именно в его поэзии страдалец Вертер, близкий уже к самоубийству, находит отклик своим душевным мукам. "Оссиан вытеснил из моего сердца Гомера. В какой мир вводит меня этот великан! Блуждать по равнине, когда кругом бушует буря и с клубами тумана, при тусклом свете луны, гонит души предков слушать с гор сквозь рев лесного потока приглушенные стоны духов из темных пещер и горестные сетования девушки над четырьмя замшелыми, поросшими травой камнями, под которыми покоится павший герой, ее возлюбленный!". {Гете. Страдания юного Вертера. М., 1957, с. 199-200.}Оссианическая "радость скорби" при посредстве Вертера сближалась с "мировой скорбью" (Weltschmerz), и уже в таком преломлении, осложненная новым комплексом нравственных идей и социального протеста, вторая волна оссианизма прошла по Европе и даже проникла обратно в Великобританию. {См.: Stewart A. M. Ossian and Germany. - Scottish literary news, 197 vol. III, N 3, p. 12-13.} В некоторых странах (в том числе и в России) само имя барда было впервые напечатано на страницах романа Гете. {Впоследствии Гете изменил свое отношение к Оссиану, как и ко многим другим увлечениям молодости. Когда в 1829 г. английский путешественник Г. К. Робинзон заметил ему, что именно "Вертер" ввел Оссиана в моду, Гете, улыбнувшись, сказал: "Это отчасти верно, но критики не обратили внимания на то, что Вертер восхвалял Гомера, пока был в здравом уме, а Оссиана, - когда уже сошел с ума" (Robinson H. С. Diary reminiscences and correspondence, vol. II. New York, 1877, p. 106).} Однако уже к концу века в Германии отчетливо проявляется спад былого увлечения. В. Шредер, публикуя в 1800 г., новый перевод "Фингала", жаловался, что Оссиана больше почитают, чем читают. {См.: Tombo R. Ossian in Germany, p. 74.} Некоторая вспышка интереса, вызвавшая появление новых немецких переводов в начале XIX в., была, видимо, связана с полемикой после смерти Макферсона и публикацией "оригиналов". В дальнейшем же Оссиан в Германии перешел в основном в руки ученых специалистов.
Несколько иначе сложилась его судьба во Франции. {Подробному исследованию французского оссианизма посвящена монография: Van Tieghem P. Ossian en France, t. I, II. Paris, 1917.} Господство эстетики классицизма было здесь несравненно более прочным, чем в Англии или Германии, и новые тенденции утверждались с трудом. Когда в 1760 г. государственный деятель, мыслитель и литератор А.-Р.-Ж. Тюрго, много переводивший античных, английских и немецких авторов, поместил в "Journal etranger" переводы двух из "Отрывков старинных стихотворений", он в специальном предисловии, как бы извиняясь перед читателем, отмечал их исключительную необычность: "Вы найдете в этих двух отрывках беспорядочное движение, резкие и внезапные переходы от одной мысли к другой, нагромождение и смешение образов, относящихся к великим явлениям природы или привычным явлениям сельской жизни, частые повторения, короче говоря, - все красоты и все уродства, характерные для так называемого восточного стиля". {Ibid., t. I, p. 114.} В устах Тюрго "восточный стиль" означал все то, что отличало поэзию диких народов, противопоставлявшихся цивилизованным нациям.