Страница 78 из 109
Филипп был ошеломлен и скорбным известием, и предчувствием важных перемен. Надменному и жестокосердному рыцарю с разрубленной скулой нашлось место в сердце Филиппа, а Спира неизменно относился к нему с уважением и считался как с равным себе. Теперь экспедиция обезглавлена. Даже те, кто ненавидел покойного губернатора, пребывали в растерянности и страхе.
- Отчего ж ты принес мне весть о кончине губернатора с опозданием в семьдесят дней? - упрекнул Филипп гонца.
- Все прямо ошалели,- начал оправдываться тот,- никто не знал, что делать. Сейчас обязанности наместника взял на себя епископ дон Родриго Бастидас.
Гуттен, чуть поколебавшись, направился к своему коню.
- Я немедля еду в Коро,- объявил он.- Вы, Санчо Брисеньо, и вы, Дамиан де Барриос, будете сопровождать меня.
Потом, сурово поглядев на Лопе, сказал:
- Вас, капитан Монтальво, оставляю своим заместителем. До моего возвращения отвечать за все будете вы.
- Но, сударь...- начал было тот, однако Филипп прервал его:
- Я буду постоянно сноситься с вами,- и бросил коня в галоп.
В Коро он прежде всего посетил епископа.
- По моему разумению, сам сатана явился за Спирой,- принялся рассказывать Бастидас,- чтобы самолично уволочь его в преисподнюю. Те, кто присутствовал при последних его минутах, говорят, что в предсмертных судорогах он чуть не вывихнул руку одному из державших его. Тело же, едва успев остыть, начало темнеть, пока не стало напоминать хорошенько прокопченную и к тому же залежавшуюся ветчину,- вот что сотворила с беднягой лихорадка. В бреду он все просил прощения у некой Берты, которую отправил на костер.
- Матерь Божья Зодденхеймская! - вырвалось у Филиппа.
Епископ, заметив, как он побледнел, сказал:
- Оставим эту печальную тему. Займемся другими делами. У меня для вас два письма - кажется, из Германии.
Одно было от Даниэля Штевара, другое - от Морица.
Штевар извещал его о том, что "в первых числах января испустил дух наш друг доктор Иоганн Фауст. Меня известил об этом граф Циммер - помнишь ли ты его? - в гостях у которого мы свели знакомство и подружились. Фауст умер в окрестностях его замка, и граф принял на себя заботы и расходы по его погребению".
Филипп тяжело вздохнул и развернул письмо от брата.
Пробежав глазами первые строчки, он замер от страшной душевной боли. Мориц сообщал ему о смерти их отца.
- Что случилось, Филипп? - обеспокоился Бастидас, заметив его состояние, но Филипп, не в силах вымолвить ни звука, только взмахнул рукой и хрипло, надсадно зарыдал.
Больше часа хлопотал над ним епископ, бормоча какие-то утешительные слова и отпаивая с ложечки сладким вином.
Филипп, придя наконец в себя, смущенно улыбнулся и изложил епископу те новые беды и злосчастья, которые последуют за смертью Спиры.
- Все очень туманно,- отвечал Бастидас,- но я рад тому, что негодяй приказал долго жить.
Филипп силился понять его и не мог. Внезапно он стал беспокойно отыскивать что-то глазами.
- А где мои карлики? Где Перико и Магдалена?
- В Испании.
- В Испании? - переспросил пораженный Филипп.- Но... что они там делают?
- Разве вы не знаете?
- Понятия не имею.
- Но ведь вы сами оставили их Спире, с тем чтобы он отослал пигмеев в подарок государю?
- Я? - вскричал Филипп.- Как мог я поступить так с людьми, которых любил, как родных детей?
- Ах,- сказал епископ, откидываясь на спинку кресла.- Мне бы следовало быть поумней, я же повел себя как последний дурак. Я ведь подумал, что вы никогда бы не пошли на такое, но подлец Спира напомнил, как вы при мне поручили ему малышей, и я, к стыду своему, подумал о вас дурно, Филипп!
- Что же я сказал тогда?
- Вы сказали: "Вверяю вам их тела и души".
- Неужели?
- Да, Филипп,- сокрушенно вздохнул Бастидас.- И мне нечего было возразить ему, когда он сообщил мне, что лишь исполняет вашу волю. Перико и Магдалену отправили ко двору инфанта через два месяца после вашего ухода.
- Так что же, они в Толедо? Бастидас поник головой.
- Боюсь, что да.
"Господи,- мысленно воззвал Филипп.- Чем грешен я перед тобой, что ты разом лишил меня и отца, и детей? Неужели гибель, которую напророчил мне Фауст, настигла не меня, а близких мне? Перико и Магдалена здесь, в Новом Свете, сумели свершить то же, что мои родители - в Кёнигсхофене: они даровали мне сладостное сознание того, что я не одинок в этом мире. Что делать мне теперь? - "Бороться! - вдруг услышал он голос старого Бернарда.Бороться, победить и вернуться в Баварию богатым и славным, как и подобает наследнику рода фон Гуттенов"".
Филипп размышлял над происходящим. Многие хотели бы видеть на посту губернатора его, другие стали бы горячо ратовать за кого-нибудь из испанцев. Возможность властвовать тешила самолюбие Филиппа, кружила ему голову, становилась близкой, возможной и осязаемой. "Да, я хочу быть губернатором и хочу отыскать Эльдорадо. За пять лет я исходил эту страну из конца в конец. Кто лучше меня знает ее? Я вернусь домой, обретя богатство и могущество. Я возьму в жены дочку герцога Медина-Сидонии, если она, конечно, не вышла замуж. Ну, а если вышла, ей тотчас придется овдоветь. Черт возьми! А почему бы не жениться на Каталине, которая ждет меня в Санто-Доминго? Она пообещала подарить свою любовь тому, кто станет губернатором. Вот и прекрасно, значит, мне. Я отыщу ее. Я овладею ее прелестью, ее телом, ее сердцем".
Но радость его угасла, проворные шаги замедлились, а лицо омрачилось: "Привезти Каталину в город, полный распаленных испанцев, готовых наброситься даже на дойную козу,- затея смертельно опасная. Нет уж, лучше я отыщу Эльдорадо, набью сундуки золотом и драгоценными каменьями и вернусь в Баварию вместе с Каталиной, как бы ни шипел мой преосвященный братец. Каталина - единственная женщина, способная разжечь мою плоть и умиротворить мою душу".
И тотчас припомнилась ему незнакомка из Коро. "Лицом и повадкой она чем-то похожа на Каталину... Кому она принадлежит? Где скрывается при свете дня? Где прячет ее хозяин? Епископ, наверно, сможет ответить мне".
- Высокая красивая женщина в нарядном белом платье? - озабоченно переспросил Бастидас.- И вы встретили ее на рассвете у истока реки? И она обернулась к вам и поманила за собой? А потом пошла в чащу леса?.. Нет, Вильегас не солгал вам. Все, что он сказал,- чистая правда. Это не женщина, а дьяволица, принявшая женское обличье. А платье ее - не платье, а погребальный саван. Многие, подобно вам, видели ее, а потом жестоко поплатились за это. Негоже вам гоняться по ночам за незнакомками. Если вас одолевают дурные страсти, прибегните к таинству исповеди.