Сэфэнтар

   -- ...все что будет, про него расскажу, -- "пропела" цыганка и очень ловко схватила ребенка за свободную руку.

   Мальченка пискнул, мать его вскрикнула, а настойчивая гадалка уже тыкала унизанным перстнями толстым пальцем в детскую ладошку.

   -- Я милицию позову! -- закричала женщина.

   -- Э... не спеши, да-ра... -- голос цыганки, вначале звучавший с напевом, вдруг оборвался, и фразу она закончила почти шепотом: -- ...га-а-ая.

   Рука ребенка теперь была снова свободна: гадалка выпустила, буквально выронила ее. Пожилая цыганка уже не выглядела бесцеремонной: на ее лице вперемешку с растерянностью застыло изумление, а дрожащие губы что-то беззвучно шептали.

   Я видел, как испуганный мальчуган вырвался из материной руки и, чуть не плача, побежал в толпу. Я видел, как его мать, ошеломленная не меньше гадалки, растерянно смотрит то на цыганку, то на поглотившее ее ребенка людское море. Я видел, как она вдруг изменилась, словно оттаяла, и, выкрикивая имя сына, устремилась за ним вдогонку.

   Цыганка, по-прежнему не шевелясь, стояла на месте. Немолодая гадалка теперь выглядела смертельно усталой. Губы ее все еще что-то шептали, а взгляд казался растворенным в небытии.

   Время как будто остановилось.

   И вдруг...

   Вдруг взгляд цыганки вернулся и сфокусировался на мне.

   -- Вы должны нам помочь! -- прошептала испуганная женщина, и дух мой опять погрузился во тьму.

   * * *

   Какое-то время я даже думал, что Он -- это Я.

   Наблюдая, как на лице склонившегося надо мной мужчины меняются эмоции (растерянность, ужас, решимость, отчаяние и снова растерянность), я опять и опять задавался вопросом: "Почему уже в который раз я вижу именно этого человека?" Сначала я видел его стоящим на коленях в ручье, затем выбирающимся из-под горы мертвых тел, и вот теперь...

   В глазах молодого мужчины застыл вопрос, а в мыслях его царили непонимание и хаос (хотя откуда мне знать?), а потом неведомая сила, что все время вела меня сквозь сон, опять подняла дух мой в воздух, и я увидел, что склоняется парень вовсе не надо мной.

   На земле в невысокой траве лежал кто-то другой.

   Именно так эта сцена и отпечаталась в моей памяти: медленное движение воздуха, поднимающее меня все выше и выше; знакомый мне незнакомец, пытающийся... я так и не понял, что делал он, склонившись над умирающим человеком; и невероятной красоты поляна: три развесистых каштана, с листвой, отливающей багрянцем позднего заката, фигурная, точно нарисованная, скамья с изящно выгнутой спинкой и два белых шарика-фонаря по краям той скамейки.

   Пробуждение мое трудно назвать восторженным. Проснувшись (тудум-тудум, тудум-тудум, -- говорили колеса, но я их почти не слышал), я еще долго-долго сидел неподвижно в кресле поезда и задавался вопросами. Всего лишь двумя, но отчаянно безответными. Почему я во второй раз вижу такие похожие, не то чтобы по сюжету, скорее по ощущению, сны? И почему меня не отпускают видения одного и того же человека?

   Ни ответов, ни намеков на ответы в голову ко мне не приходило. Возможно, и по сей день я бы так и оставался в неведении, не решись я на отчаянный (а может быть и глупый) поступок. Когда я приехал домой, то первое, что сделал буквально с порога, -- рассказал о своих мыслях и переживаниях супруге.

   Только не стоит думать, что желание исповедаться входит в число моих добродетелей. Нет, нет и еще раз нет. Прошел почти месяц со времени нашего испанского путешествия, и за все это время у меня даже мысли не появилось поделиться своими открытиями и предположениями по поводу тех открытий. А тут вдруг раз -- и выложил все, как на духу.

   Быть может, звезды сошлись? Ибо иначе, как чудом, присутствие Женечки дома в разгар рабочего дня объяснить невозможно. Но еще большим чудом (наверное, и здесь подсуропили звезды) можно считать проявленное супругой недюжинное терпение в выслушивании моих сбивчивых неоформленных мыслей. Ну и третье, опять-таки, влияние звезд, проявилось в удивительнейшем совпадении по времени: Евгения лишь на минуточку вернулась домой за забытыми с утра документами -- и именно в этот момент я переступил порог квартиры.

   Помнится, покуда я рассказывал о сегодняшнем сне, то и дело перескакивая к увиденному на Монсеррат, предчувствиям, преследовавшим меня еще в Тосса-де-Мар, и мыслям, сопровождающим поездку на экскурсионном автобусе, Евгения нет-нет да посматривала на часы, но... почему-то меня не перебивала. Когда же сумбур мой закончился вопросом:

   -- И почему я вижу именно этого совершенно незнакомого мне парня?

   Женечка ответила:

   -- Понятия не имею. Давай обсудим все вечером, я и так уже чересчур задержалась.

   -- Давай, -- абсолютно ни на что не надеясь, согласился я.

   И это совершеннейшая правда: я действительно не надеялся на вечернее возобновление разговора -- хотя бы уже потому, что сам пожалел о своем рассказе и даже дал себе обещание больше к нему не возвращаться.

   И тем не менее разговор, я бы даже назвал его "Семейный совет", состоялся, но не вечером, а скорее ночью. И "виновницей" как этого, так и последующих событий стала ясная звездочка моя -- Евгения.

   -- Давай, -- абсолютно ни на что не надеясь, согласился я.

   Услышав ответ мой, Женечка тут же подхватила свою неприподъемную сумку и мотыльком упорхнула к входной двери. Ну, а я... Я, разбитый не столько долгой дорогой, сколько своим глупым рассказом, поплелся за нею вслед.

   -- До вечера. Не грусти, -- улыбнувшись то ли насмешливо, то ли хитро, сказала супруга.

   И, прежде чем я успел ответить "Да я и не грущу", --Женечка добавила: