Страница 72 из 99
"Число посадок" -- жестокий показатель количества пассажиров, воспользовавшихся моим кэбом, -- росло ото дня ко дню: 28, 36, 42, 53...
Деньги, конечно, я зарабатывал, но давались они -- кровью. По утрам все чаще не было у меня сил подняться, и все чаще я не мог донести пригоршню воды до лица.
А знойное лето между тем превращало Манхеттен в раскаленную духовку; приходилось поднимать стекла и включать кондиционер.
"Как у тебя тут чудесно!" -- говорили мне пассажиры, усаживаясь в чекер. Но за эту поблажку, за пользование кондиционером, таксист расплачивается не только перерасходом горючего. Понежится кэбби минут эдак сорок в зефирно-ласковых струях, -- бац! -- на приборной панели загорается красный сигнал, и одновременно беспомощный чекер останавливается посередине авеню. Отключился, не выдержав нагрузки, двигатель. Стой теперь и жди, пока он -- остынет.
Пришлось вернуться под "Мэдисон", в русскую стаю. Опять Начальник, Длинный Марик, Скульптор; одни и те же, осточертевшие рожи -- глаза мои бы их не видели! Постоишь часа два -- получишь клиента на десятку -- в "Ла-Гвардию"... Как носильщики, которые будучи не в состоянии взвалить на плечи чересчур тяжелую ношу, вынуждены уменьшать ее вес (хотя из-за этого им придется вместо одной ходки делать две), мы расплачивались за потерянные у отеля часы -- ночной работой, а утром, не отдохнувшие, не имея сил крутить баранку, снова становились под отель... На скользкую я ступил дорожку...
Стояли мы как-то возле "Мэдисона", вдруг глядь: к нашей очереди пристраивается "форд" -- 2W12. Медальон Узбека, а за рулем -- пуэрториканец. Подходит к нам.
-- Давно стоите?
-- Пять минут. Три машины ушли в Коннектикут. Засмеялся, оценил юмор.
-- Рентуешь? -- настороженно интересуется Помидор.
-- Нет, моя, -- погладил пуэрториканец крыло машины.
-- У русского, что ли, купил? -- допытывается Помидор.
-- Откуда мне знать: у русского или у китайца. Я купил у брокера...
Узбек жил на отшибе от русской колонии, где-то в Бронксе; никто не знал ни имени его, ни фамилии. Только номер медальона -- 2W12 -- мы, таксисты, помнили. Куда девался Узбек, ни один из нас не имел понятия.
-- Отняли у него медальон -- продали за долги!
-- Не имеют права: он болеет!
-- Его на коляске возят...
-- Пятки давно сгнили! -- высказался Доктор. Но было непонятно, прослышал ли он что-нибудь или просто хвастает своей прозорливостью: -Помните, поцы, что я ему говорил?
Мы помнили... Вот уж кто не стоял под отелями, так это Узбек. Что сталось с нашим товарищем? Что будет с каждым из нас?..
Единственной отрадой служила нам болтовня о нашем таксистском герое. Нашим знаменем стал доблестный Риччи. Слава его поднялась на гребень новой волны, когда из больницы вернулся Шон.
Риччи не струсил, не смылся. Стоял, как ни в чем не бывало, дожидался аэропорта. Шон больше не пытался наводить у отеля порядок, мы злобно посмеивались...
Звезда Риччи закатилась внезапно, как и взошла: он украл у Фрэнка портативный телевизор. "Мэдисон", как и многие отели, имеет два подъезда: центральный и боковой. Когда Шон вернулся, новичка Фрэнка перевели на второстепенный пост, и там, в швейцарской каморке при боковом входе, наш герой совершил постыдную, во вред всем таксистам кражу и с тех пор у "Мэдисона" больше не появлялся... 5.
Я стоял теперь у бокового входа. Не поэтому, что новый швейцар нравился мне больше, чем Шон. Напротив: честный Фрэнк был для таксистов хуже спесивого своего коллеги, который не вмешивался в наши делишки. Да и багаж к боковому подъезду рассыльные выносили реже, чем к центральному. Но зато очереди не собирались здесь длинные: два-три кэба, не больше... Таксистская лотерея у бокового входа разыгрывалась азартней, но игру портил Фрэнк. Все зависело от его настроения.
Когда город затихал после утренней спешки, я подкатывал к боковому подъезду. Занял я очередь, допустим, третьим. За полчаса две машины, что были передо мной, ушли. Ну как выпадет мне сейчас "Кеннеди"!.. Вдруг у Фрэнка припадок служебного рвения:
-- Кэбби, кончайте базар! Первая машина берет первую работу. Знать ничего не знаю!
Отслужив пять лет в военном флоте, сменив лихое матросское прошлое на должность швейцара, парень погибал от тоски. И погиб бы, задохнулся, если бы сама жизнь не поставила его перед жгучей тайной одной рыженькой парикмахерши, которая -- цок!--цок!--цок! -- каждое утро пробегала мимо отеля.
Знаете, как это бывает: абстрактная, совершенно отвлеченная проблема: "Есть ли жизнь на Марсе?", "Существовала ли Атлантида?" -- внезапно становится вашей проблемой: вы должны во что бы то ни стало ее решить!.. Так случилось и с любознательным по натуре Фрэнком, когда он почему-то почувствовал себя обязанным доподлинно установить: носит ли эта рыженькая лифчик или же не носит?..
Не такая уж, казалось бы, каверза, да рыженькая путала карты!
То появится в дымчатой, как смог над июльским Манхетте-ном, блузке, и, замечаю я, что Фрэнк уже склоняется к положительному решению: по-видимому, мол, да, носит. Однако на следующий день слишком плотной вязки джемперок повергает матроса во власть сомнений; в голове у парня -- сумбур, на лице -растерянность... А назавтра такой финт: в неурочное время, когда ее никто не ждет, когда изогнувшись эдаким вопросительным знаком, -- чтобы не запачкать томатным соусом свой прита-ленный, с иголочки сюртук, -- Фрэнк глотает сосиску, является рыженькая: в шортах, накинув на плечи плащ. Голые ножки сверкают, тут и сосиской подавиться недолго!..'
Мы же, по совести говоря, ни капли не сочувствовали Фрэнку. Наоборот, мы радовались, когда он, не зная, как подступиться к своей проблеме, терзался... Мы -- это кэбби-кореец, которого я называл Ким Ир Сеном; заплывший жиром сириец Акбар (не знаю, почему, но -- Акбар), а я был для них просто "Эй, чекер!".
Пока погруженный в свои раздумья Фрэнк, стоя на посту, как бы отсутствовал, мы старались рассеивать накапливающихся перед входом отеля постояльцев, дабы швейцар, очнувшись, не засадил в кэб к кому-нибудь из нас кого-нибудь из них. Особенно в этих операциях свирепствовал Акбар; он только коленом под зад не давал, прогоняя людей на угол. Обычно в руках Акбара были раскрытый термос с пловом и ложка.