Страница 59 из 99
"22 сентября в 9 часов 20 минут я вышел из нашего дома на Тарасовской улице N 8, -- кольнул, кольнул знакомый киевский адрес! -- и пошел к Ботаническому саду. Светило солнышко, на мне было легкое светло-серое пальто, сандалии. У здания пожарной команды стоял, загораживая мне дорогу, голубой "рафик". Я хотел его обойти, когда справа, со стороны пожарной команды, возник большеголовый и седовласый человек. И он сказал:
-- Здравствуйте, Гелий Иванович. Садитесь, пожалуйста, в машину..."
...За тонкой перегородкой послышались шаги: из спальни -- в ванную, из ванной -- в кухню. Это поднялась жена; она теперь училась в Манхеттене на курсах операторов электронных машин. Я лежал в своем кабинетике. В своей бруклинской квартире. И читал рукопись одного из старых киевских приятелей, о котором знал совершенно точно, что его уже нет в живых...
Примерно с полгода назад -- или больше? -- сюда, в Нью-Йорк, дошло известие, что Гелий Снегирев, помилованный советским правительством, чем-то заболел и умер. Что похоронен он на Байковом кладбище. На том же самом, где похоронена и моя мать.
Это было письмо -- с того света!.. 3.
Впрочем отпечатанный на машинке "Москва" текст меньше всего напоминал заявку на "фильм ужасов". Голубенький "рафик" все ехал и ехал по улицам, хорошо знакомым мне с детства... "Вывернули на Владимирскую". Значит, из окна Гелию были видны красные колонны Университета; потом -- музей Ленина, где меня когда-то принимали в пионеры... Да, вот и Гелий упоминает, что из окна "рафика" увидел этот самый музей, затем ресторан "Лейпциг" и наконец серое здание КГБ, почему-то всегда укрытое строительными лесами: "Повернули на Ирининскую, заехали в ворота и -- приехали!".
Будничный тон рассказа как бы приглашал "на экскурсию" -- внутрь зловещего здания, куда был доставлен арестованный диссидент...
"Начали обыск. Какие-то бумаги и подписи -- хотя нет, без подписей, я сразу же заявил, что подписывать ничего не буду. Понятые. Какое-то начальство, которое произнесло:
"Да, Гелий Иванович, вы изрядное ведро грязи вылили на нас и тут, внутри, и там, за рубежом". Потом меня повели через двор, завели в двухэтажное здание, в маленькой каморке обшмонали уже донага... Коридор, лестница, коридор, в руках у меня два матраца, лязг замков и -- камера. Сосед: чернявый, симпатичный. Я плохо помнил все эти первые минуты, а он, Иван Иваныч, мне потом рассказывал: я походил, осмотрелся, оценил наблещенный паркет и высоту до потолка, метров около пяти (до революции здесь был то ли дешевый отель, то ли бордель), присмотрелся к нему, к соседу, и сказал: "О, здесь можно жить, красота!". И, придвинув лицо к нему вплотную, заговорщицки бормотнул: "Так что, "подсадной"? Ну-ну!.."
Был он "подсадным" или нет -- не знаю, как не уверен, что "работал" со мной и второй мой сосед -- Григорий Тимофеевич. Черт их разберет...
Ну, вот. И потекла жизнь -- да, жить можно, красота! И с первых же дней я стал сочинять вирши..."
"Одна милая дама дала мне совет.
"Если вам суждено в самом деле тюрьма,
Сочиняйте стихи там, хоть и не поэт.
Помогает, от многих слыхала сама..."
Я тогда усмехнулся, теперь же, в тюрьме,
Тот совет ее вспомнил и кланяюсь ей:
Очень трудно, наверно, было бы мне,
Не засядь я за вирши с первых же дней..."
Ох, Гелий! -- подумал я, вспоминая, как он, сорокалетний, женатый (такой же, как и большинство киношников и журналистов -- пьянчуга), влюбился в молоденькую, чуть ли не вдвое моложе его студенточку, как охаживал ее и в конце концов женился на ней. С годами, однако, студенточка стала настоящей советской мадам и ушла от мужа, исключенного из Союза писателей за антисоветские взгляды... Но неугомонный "Гаврила" -- уже лишенный средств к существованию, уже изгой, которого вчерашние знакомые при встречах на улице "не узнавали", уже без пяти минут арестант, за которым неотступно следовали филеры -- снова влюбился. И снова женился! И вот, пожалуйста: даже в следственной тюрьме КГБ у него на уме -- дамы...
Я перелистал страниц десять стихов, сочиняя которые заключенный лечил тюремную тоску: ученических, косноязычных, читать их было неинтересно... И уже вскоре после того, как окунулся в эту рукопись едва ли не с трепетом, я довольно бегло ее просматривал...
"С самого начала я завел со следователем весьма странные отношения: не здоровался, хамил, а в устных и письменных ответах (все ответы в протоколах допросов писал своей рукой) остроумничал и изгилялся, как мог...."
Действительно, странные отношения... На первый же допрос Гелий входит в кабинет следователя, капитана госбезопасности, напевая модную песенку:
Я его оскорбил. Я сказал: "Капитан,
Никогда ты не станешь майором!.."
Это он -- со значением, в том смысле, что "большеголовый и седовласый" капитан Слобоженюк на нем, на его деле, майорской звезды не заработает. Но еще неожиданней -- реакция гебиста. Что же -- он? Кулаком по столу? Отнять курево, лишить передач, прогулки? Не только ведь офицерский гонор побуждает обломать наглецу рога -- служба такая. Не получишь необходимых показаний -какая уж там звезда?! Долго ли строгому начальнику вытурить седого капитана -- на пенсию? И тем не менее капитан не вызверился, а только напомнил развязному остряку, дескать, вы, Гелий Иванович, как-никак находитесь в серьезном учреждении, и песенки распевать на допросах у нас не положено. Да еще вроде бы пожаловался (?) заключенному на свой хомут:
-- С меня за это, знаете, как стружку снимут?!.. Впрочем, ничего невообразимого не было в том, что Гелия поручили такому захудалому, не вышедшему в чины гебисту. Ибо какой еще выдающийся контрразведчик требовался для дознания по делу, основное обвинение по которому именно в том и заключалось, что преступник не желал скрывать свои преступные мысли: "Ваша конституция -- ложь от начала и до конца!.." И если диссиденту поначалу могло что-нибудь показаться необычным в его простоватом и незлобивом по натуре следователе, то -- лишь степень бесцветности этого чиновника, который постоянно, изо дня в день бубнил одно и то же: "Да, Гелий Иванович, именно так у нас и положено" или "Нет, Гелий Иванович, так у нас не положено..." Однако же изумляться, даваться диву тоже особого повода не было: обычный продукт советской системы -- ничтожество, каких полно и в Союзе писателей, и на любой киностудии, и, по-видимому, -- в КГБ... 4.