Страница 58 из 99
Часы показывали начало четвертого, когда мы свернули с шоссе Мэджор Диган в кромешную тьму предместья. Женщина указывала мне, как ехать. Дорогой она снова принялась меня благодарить.
-- Рассказали бы лучше, что же все-таки произошло, -- ворчал я, распираемый гордостью.
-- Рассказать вам день за днем все эти шестнадцать лет?! -- с пафосом ответила женщина, и мой геройский "подвиг" поблек...
Больше я ни о чем пассажирку свою не расспрашивал. Однако же завершилась поездка за город -- еще одним разочарованием. Возле своего дома женщина опять раскрыла сумочку и демонстративно отдала мне все, что там было: три бумажки по доллару. А счетчик, включенный заново у полицейского участка, показывал 11.65...
-- Мы находимся за городом, -- напомнил я пассажирке. -- Мне полагается 23.30.
-- У меня нет больше денег! -- раздраженно ответила она и показала содержимое сумочки: скомканные салфетки, пудреницу и тюбик губной помады. -Двадцать долларов я вам дала? И хватит!
На том и закончили. Следовавшая за нами машина попятилась, выпуская мой чекер из узкого проезда, и я остался один...
Выл ветер в невидимых кронах деревьев, лил дождь. Я спустился с холма и поднялся на холм. Вокруг -- ни единого огонька.
"Какая прелесть, какая гадость! -- думал я. -- Закатила истерику, одарила подобравшего ее на шоссе кэбби, но тут же пожалела денег и захотела, чтобы я отработал их... И то -- ладно. Откуда только эта вспышка благородного негодования? И как теперь мне отсюда выбраться?.."
Еще один подъем. Еще один спуск. Ночь и дождь. Что делать?
Вдруг, ослепив меня, мимо промчалась машина, и царапавшая душу тревога спрятала коготки. Я развернулся, поехал следом, и вскоре из-за поворота выскочил щит с услужливой стрелкой и надписью: "Нью-Йорк"...
Но до Нью-Йорка было далеко; дождь превратился в ливень. Фары моего чекера не пробивали серую стену. Включив аварийные огни, я полз по шоссе и лупил себя по щекам...
Я пел. Орал. Курил. Двадцать два часа, проведенные за рулем, навалились на меня, и глаза -- закрывались... Машин вокруг становилось все больше и больше, над головой промелькнула тень моста Верразано. Если бы не дождь, отсюда был бы уже виден мой двадцатиэтажный дом с круглыми водонапорными башнями на крыше...
Ледяной душ. Вестибюль. Мокрые туфли -- сброшены. Из спальни выглянуло чужое насупленное лицо жены. В моем кабинетике на диване -- постель. Это наказание, санкция. А мне так хотелось и повиниться, и объяснить, почему я не позвонил, и похвалиться небывалой -- 177 долларов! -- выручкой; и еще хотелось сказать жене заранее приготовленную, выпестованную в душе фразу: с таксистом, мол, когда он привозит домой такие деньги, случается за день столько всяких приключений, сколько с иными людьми не случается и за год.
Я надел сухую майку и лег. Но сон отлетел. За окном стояла черная тишина. Дождь кончился, я не мог уснуть...
Глава двенадцатая. ПИСЬМО С ТОГО СВЕТА
1.
Так я и лежал, глядя в потолок, ни о чем не думая и не замечая, как мое тело постепенно наливается чем-то тяжелым... На стене, к которой, перевалившись через подлокотник дивана, прислонилась моя подушка, -- полки с книгами; у окна -- письменный стол...
Почему мне неуютно среди вещей, к которым я так привык?
Еще совсем недавно как-то само собой подразумевалось, что за этим столом, кроме однодневок-радиопрограмм, напишется и что-нибудь "настоящее": цикл рассказов или повесть -- о жизни здесь и там. Но теперь я стыжусь прежних честолюбивых фантазий, и вид чересчур громоздкого стола, неправомерно занимающего чуть ли не половину моей комнаты, -- вызывает досаду.
Иное дело -- книги. Сказать по правде, за последний год не купил я ни одной; но и заброшенные, запылившиеся, убого оформленные, изданные ничтожными тиражами, -- нищим русским зарубежьем -- книги эти вызывают совершенно особое, непонятное ни американцу и никакому другому иностранцу -щемящее чувство. Ни на одном другом языке, кроме русского, не написано столько книг, за которые их авторы -- заплатили своими жизнями...
Вот тоненький сборник расстрелянного в застенке поэта, носившего одно с расстрелянным царем имя. А этого поэта расстреляли позднее... Еще томик стихов:
Жизньупала.какзарница,
Каквстаканводы-ресница,
Изолгавшисьнакорню...
Зачем автора этих строк нужно было швырнуть за колючую проволоку, где он в считанные недели сошел с ума и погиб? Зачем всадили пулю в затылок одному из самых изощренных в русской прозе стилистов? Зачем сунули в петлю поэтессу, стихи которой живы и по сей день?
Вот она передо мной -- история великой литературы, созданной мучениками и заменившей религию миллионам таких, как я... 2.
Светало; в комнате уже можно было читать, не зажигая лампы; и я подумал, что для книг, хотя их и не прибавилось с тех пор, как я стал водить такси, остается все меньше места на полках потому, что одну из них -нижнюю, до которой я могу дотянуться рукой, не вставая с дивана, загромоздили кипы неразобранных бумаг, которые регулярно подкладывает и подкладывает в мой ящичек с надписью "Lobas" добросовестная библиотекарша. С каждой промелькнувшей в печати статьи, которая может пригодиться для программы "Хлеб наш насущный", она снимает копию и кладет в мой ящичек. И туда же -- каждый выпуск "Исследовательского бюллетеня", который готовят для радиожурналистов мюнхенские советологи. Попадают в мой ящичек и пухлые, неисповедимыми путями доходящие до нас оттуда "самиздатовские" рукописи. Читать их у меня нет времени, а выбрасывать -- как-то неловко: за каждой из этих рукописей -- растоптанная человеческая судьба...
Решившись доверить свои мысли бумаге, "самиздатовские" авторы всегда сознают, что совершают шаг -- в пропасть. Что их будут искать и найдут. И тогда нагрянут обыски, допросы, тюремная психбольница или просто тюрьма...
Именно такой вот автор и отстукал на свою погибель на машинке "Москва" -- шестьдесят с гаком страниц густого, через один интервал, текста, который я, поняв, что наверняка не усну, достал с полки и опустил на пол возле дивана; и никак еще не уверенный в том, что стану все это читать -- поднес к глазам первую страницу: