Ветер Безлюдья

Домой пришла поздно.

Пока бригада работала с наркоманом, я не могла уйти. Это ведь был мой сигнал, и без разбирательств не обошлось: «Кто вы ему, что вы видели, принимал ли что-то при вас, есть ли при вас запрещенные наркотические вещества?»

Когда стабилизировали его состояние, осмотрели и меня. Потом считали соц.данные с персоника и предупредили об обязанности явиться в полицию по повестке для дачи показаний о случившемся. Обошлось бы проще, да незнакомец содержал слишком много непоняток – ни чипа, ни персоника, под кайфом, в трущобах. Одним словом, помогла человеку, но себе обеспечила не мало возни с последствиями.

И уже на утро, как обещали, в сообщениях высветилась повестка в центральный полицейский участок для дачи показаний с диапазоном времени рабочего дня. Решив не затягивать, пошла туда сразу после своих обязательных утренних занятий и стакана минералки с лимоном.

Бывать в этом здании не приходилось никогда. Всю свою взрослую жизнь и тем более в детстве, так близко с полицией дел не имела. Обычная жизнь законопослушной гражданки… а вот все равно засосало неприятно под ложечкой. В генах у нас это что ли сидит? Опять вспомнила, как отец про полицию рассказывал времен тридцатых годов. Давно уже все не так, на службу бешеный отбор, требования высокие, дисциплина железная, люди умные и порядочные, готовые жизнь положить за твое спокойное существование. А все равно засела настороженность внутри, когда в этих стенах оказалась. Хотелось уйти поскорее.

В кабинете следователя я увидела не того, кого ожидала увидеть. Вернее, у меня были какие-то свои шаблонные представления о таких полицейских, но за столом сидел человек, больше похожий не на кабинетного работника, а на... музыканта что ли? Тонкие длинные пальцы из всей общей внешности обращали на себя первое внимание. Темноволосый, сероглазый, со следами усталости на лице. Но в самих глазах утомления нет — взгляд цепкий, живой.  Красивый мужчина, без слащавости нынешней моды на стильные выбритые прически. Этот был самобытным, немного запущенным на вид из-за небритой щетины, залысин и непослушных волос, которые он небрежно закинул назад своими тонкими пальцами.

На табличке было написано «Следователь Андерес Черкес».

Он быстро нашел нужное дело и включил запись. Посыпались вопросы – один в один как вчера: «Кто вы ему, что вы видели, принимал ли что-то при вас?..», потом уточняющие, но все о том же. А когда снял цифровую подпись с персоника, выключил запись, то откинулся в кресле и вздохнул:

— Жаль. Я надеялся хоть что-то прояснить.

— А кто он?

Тот посмотрел на меня внимательно и задумчиво. Охотно, даже дружелюбно ответил:

— Знать бы... Ни персоника, ни чипа, даже по отпечаткам пальцев не идентифицируется. Имени, которое он назвал, нет ни в одной базе данных. Есть подозрение, что он был в плену несколько недель.

Не удержала удивленного возгласа.

— Не ожидали от нашего Сиверска? Он принимал «орхидею» вперемешку с «незабудкой»… не едкая смесь, судя по отчету врачей. По их же отчету -  перенес лихорадку, так что разбираться нужно.

Я кивнула, только вставать с места не торопилась. Спросила:

— И что дальше?

— Если личность не будет подтверждена и не найдутся родственники, больница продержит его у себя лишь до восстановления жизненных показателей. Принудительно или добровольное лечение по закону оплачивают прямые родственники. По желанию – прочие родные. А если нет никого, то государство полное лечение не обеспечит.

— Приют?

Следователь неодобрительно покачал головой и провел ладонью по волосам, второй раз закидывая выпавшие пряди назад и одновременно жестом выдавая свое сожаление:

— Да. Только от зависимости он никуда не денется, и долго там не протянет. Вы доброе дело сделали, мо-ло-дец, но его не спасти. Дальше объяснять?

Его «молодец» прозвучало так, словно он во мне увидел девочку-волонтерку, которая после обязательных занятий в свободное время помогает старикам и инвалидам. На сколько же он меня старше? Или просто лицо усталое?

Восстановление жизненных показателей - это самостоятельное дыхание, работы других органов без подключения аппаратов и жизненных инъекций, ограниченная моторика, вменяемое состояние и психические реакции в пределах тестовой нормы. Как только неизвестный будет отрезвлен и получит свои дозы капельниц и инъекций, его перевезут в приют даже в том случае, если на свои ноги не встанет. Дальше – дело судьбы и последствия собственных ошибок жизни, никто не даст тебе большего, чем стакан воды, миску каши и койку в палате на тридцать человек. Умрешь – от отказа почек, инсульта или остановки сердца, - и спрашивать ни с кого не будут. Сам виноват. Нужно было обеспечить себя или детьми, или деньгами. Или с родственниками дружить крепко и совестно.

Поймав на себе внимательный взгляд Андереса, я поняла, что молчу долго, а он, догадываясь о ходе моих мыслей, спросил:

— Видели приют? Этот человек, принимая «орхидею», не мог не знать, на какую дорожку становится. Если его не подсадили, конечно...

— Во сколько обойдется лечение?

Я сначала спросила без задней мысли, а потом сама про себя ахнула – а зачем я спрашиваю? Это же не как в «Маленьком Принце», когда в ответе. Это просто мимо шла. А всех приютных не спасти. И уж если брать на себя еще кого-то, то пойти и выбрать человека, более заслуживающего помощи.