Страница 2 из 48
— Проклятье, — ругаюсь, хватаясь за воздух, чтобы удержаться на здоровой ноге. Но вместо воздуха ловлю твердое, словно отлитое из камня, плечо незнакомца. Впиваюсь в него пальцами. Другой рукой хватаюсь за ворот черной рубашки. Та трещит и рвется. Но сильная рука уже прижимает к широкой груди с едва уловимым запахом фиалки и сандала. Терпкий, дерзкий и нереально нежный аромат. Им хочется дышать. В него хочется внюхиваться, открывая новые ноты, которых тут нереальная пирамида. Этим ароматом невозможно надышаться.
— Охренеть, — возвращаю незнакомцу его же реплику и слышу, как он приглушенно смеется.
— Идем, осмотрим твою ногу, — продолжая улыбаться одними губами, говорит незнакомец, увлекая за собой. А в смоляных глазах – отблески кровавого солнца и ни тени веселья. Мурашки покалывают кожу, вызывая неконтролируемую дрожь. И я делаю робкую попытку выбраться из его хватки, куда так легко попалась.
— Да что ж ты такая неугомонная, — качает головой и ловким движением подхватывает на руки. Я взвизгиваю, вцепившись в мощную шею с пульсирующей артерией, и не успеваю опомниться, как оказываюсь сидящей на теплом капоте белого монстра.
— Алекс, глянь-ка, — бросает куда-то в сторону.
И я замечаю еще одного мужчину в джинсах и белой футболке: стоит спиной к нам и разговаривает по телефону. Но на слова незнакомца реагирует кивком и поднятыми пальцами в виде латинской буквы «V».
— Ладно, сами справимся, — теперь в его черных глазах искрится смех, задорный какой-то, мальчишеский. Как будто клад нашел, а не мою ногу взял в ладони. Вздрагиваю от холода, обжегшего кожу, и смотрю на его руки, затянутые черной кожей перчаток.
Смотрю, как он ловко и бережно ощупывает ступню, упершуюся ему в живот, щекочет пятку. И от его прикосновений поджимаются пальцы. Так…приятно.
— Больно? — заглядывает в мое лицо. Качаю головой. Но он, похоже, видит что-то другое, потому что его чувственные губы растягиваются в улыбке опытного искусителя. И это вышибает дыхание. Как и странное желание потрогать эти идеальные губы без единой трещинки, такие манящие…коснуться их своими губами, приласкать…
От разыгравшихся фантазий бросает в жар. Прикладываю ладошки к щекам и растираю их, изгоняя из себя эти неправильные мысли. Но они не отпускают. Как не отпускает цепкий взгляд.
— Фантазируешь, Русалка… — и не спрашивает даже, наклонившись ко мне, согнув мою ногу в колене и обжигая горячим дыханием. А пальцы изучают стопу, разминают, смешивая боль с растекающимся под кожей теплом.
— Думаю, — хрипло, поймав его дыхание губами. Слишком близко. Слишком опасно. Нервно облизываю вдруг пересохшие губы, ловя его тяжелый взгляд на кончике языка. И не без улыбки наблюдаю, как отточенным движением изгибается его рассеченная в двух местах бровь, предлагая мне договорить. — Твои пальцы такие же ловкие везде, Бэтмен?
— Хочешь проверить?
— Не в этой жизни, Бэтмен…
Улыбаюсь широко и одним движением отталкиваю его от себя. От неожиданности он отступает на пару шагов, а я пользуюсь моментом: спрыгиваю с капота, выругавшись от прострелившей ногу боли. Отшвыриваю туфлю и делаю ноги, засунув поглубже слезы от боли в вывихнутой лодыжке. Не оглядываясь. Подальше от этого места и мужика, вызывающего до одури пугающие эмоции. Прячусь во дворах, уверенная, что он не побежит за мной. И я не ошибаюсь: никакой погони, только выколачивающее дыру в груди сердце. Без сил падаю на лавочку на детской площадке. И в этот самый момент в кармане вибрирует телефон.
— Привет, кнопка, — звучит в динамике веселый голос. Внутри становится тепло-тепло. Откидываюсь на спинку лавочки и запрокидываю лицо к еще не отгоревшему закату. — Поплаваем сегодня?
В крови вскипает адреналин, когда я представляю, как уже сегодня погружусь под воду, наслаждаясь тем единственным, что мне недоступно в душном городе — свободой. Но тут же настроение падает на пару градусов. Боль в ноге пульсирует под кожей, прожигает мышцы.
— Марик, я не могу, — вздыхаю, притянув к груди ногу. — Я ногу подвернула. Болит теперь, зараза, — морщусь.
— Не проблема, кнопка, — отзывается Марат. В трубке фоном какой-то шум, голоса, хлопок, а потом – тишина. — Ты где сейчас?
Осматриваюсь, выхватывая панельные пятиэтажки, окружившие серым полукругом небольшой двор, старые качели, поржавевшую горку, прогнившую деревянную песочницу с полным дерьма песком. Кривлюсь от омерзения. И как тут дети играют?
— Понятия не имею, — честно признаюсь и описываю Марату местность.
— Арка есть? — деловито интересуется он.
Арка прячется у меня за спиной.
— Я знаю, где это. Никуда не уходи. Буду через десять минут.
— Марат, не надо, — прошу с затаенной надеждой, что он меня не послушает. Сидеть здесь совсем не хочется, а домой с такой ногой я доберусь в лучшем случае к ночи.
— Надо, кнопка, надо, — в трубке раздается рев мотора. — Жди.
Он не обманывает: приезжает через десять минут, оглушая ревом мотора притихший двор. Зеленый байк медленно подкатывает почти к самой лавочке. Марат ловко спрыгивает со своего железного монстра, снимает шлем, из-под которого рассыпается копна белых, что облако, волос, и белозубо улыбается мне.
А мне становится тошно от того, какой он красивый, хоть сейчас отправляй на обложку модного глянца. Словно выточенное искусным художником лицо с синими глазами в облаке длинных ресниц, красивый рот и маленькая ямочка на подбородке. И я, жалкая, измаранная в чужой похоти и унижении. Стискиваю зубы и задираю голову в темнеющее небо.
— Ну-с, кнопка, чего стряслось? — Марат плюхается на лавочку рядом и толкает меня в плечо. — А где это ты так изгваздалась? — подбрасывает пальцами мои волосы, спутавшиеся от сладкого пойла.
Дергаю плечом, давая понять, что его прикосновение причиняет боль. Марат резко поднимается на ноги и нависает надо мной, ловя мой взгляд.
— Что случилось-то, я не понял, — хмурится и между тонких светлых бровей залегает морщинка.
— Упала, — со вздохом признаюсь.
— А обувь где? — усмехаясь.
— Потеряла, сбегая от принца, — язвлю.
— Найдет, не переживай, — продолжает веселиться Марат. — У тебя же не туфли, а произведение искусства.
Он прав. Бывает со мной такое и я делаю черте что из старой обуви: расписываю гуашью, расклеиваю всякой чепухой вроде папиных бриллиантов, которыми он откупается от непокорной дочери. Марат называет это искусством, а я поводом сбежать от реальности. Но сегодня на мне были самые обычные туфли на десятисантиметровой шпильке, подаренные Удавом. Есть у него фетиш – женские ноги. На мои он предпочитает смотреть, когда они упакованы в каблуки. Впрочем, не только смотреть и не только на ноги. При мысли об Удаве становится горько во рту, и я ненадолго зажмуриваюсь, изгоняя липучие мысли.
— Марик, — протягиваю с теплом, разбавляя тошноту лукавством в синих глазах. — Ты — чудо.
— А ты сомневалась?
Смеюсь. Впервые за этот длинный день. С ним я отчего-то всегда смеюсь. А он смешит с удовольствием. А еще учит меня дайвингу и иногда водит в кино на старые фильмы. И ничегошеньки обо мне не знает, даже настоящего имени. Но я привыкла считать его другом.
Шутливо толкаю его в грудь, когда он в наигранной самовлюбленности вскидывает голову и пятерней зачесывает на затылок растрепавшиеся по плечам волосы.
— Так что там с принцем и ногой?
Продолжая веселье, но во взгляд уже прокрадывается тревога.
— Шпилька подножку сделала, — и ладонями показываю высоту каблука.
Марат присвистывает от удивления. Он-то знает, что не ношу я такие ходули. А я им рада, как никогда, потому что по ним ни за что не отыскать меня. Тот чертов брюнет с солнцем в глазах не найдет. И что-то подсказывает мне, что будет искать.
— На свидание ходила, — с легкостью вру.
— Судя по твоему виду – не удачно, — резюмирует он и достает из кармана мобильный телефон.
— Марат? — настораживаюсь.
— Покажу твое копытце, Золушка, доктору, — снова перейдя на шутливый тон.