Страна смеха

- Все бультерьеры в городе - люди. Отец считал, что эта порода наиболее приемлемая, - уж больно комично выглядит. Еще он говорил, что пусть хоть на них будет интересно смотреть, раз уж все равно никуда не денешься.

Потерев рукой лоб, я удивился, какой он холодный. Мне многое хотелось сказать, но слова не находились. Я отхлебнул кофе, и только тогда ко мне худо-бедно вернулся голос:

- Ладно, но, если он не любил их, почему было просто не взять и не стереть? Старым добрым пятновыводителем: раз - и готово? Боже, я уже сам не соображаю, что несу. Какого хрена ты послала собаку шпионить за нами? - Я вскочил с кресла и, не глядя на Анну, подошел к окну.

За окном девочка в желтом плаще каталась на вихляющемся разбитом велосипеде. Мне подумалось, кем она была - канарейкой? Карбюратором? Или всегда девочкой?

- Томас!

Велосипед скрылся за углом. Мне не хотелось с ней говорить. Мне хотелось вздремнуть на дне океана.

- Томас, ты меня слушаешь? Знаешь, почему я позволяю тебе все это? Почему я разрешила тебе писать биографию? Почему рассказываю об отце?

Я обернулся - и тут зазвонил телефон, и между нами словно опустился бренчащий занавес. Брать трубку Анна не стала. Мы ждали: пять, шесть, семь звонков. Наконец телефон умолк. "Не Саксони ли это вдруг звонила?" - подумал я.

- Там, на моем столе, лежит черная тетрадь. Возьми ее и открой на странице триста сорок два.

Тетрадь была не похожа на ту, что я видел накануне. Эта была гигантская - наверное, дюймов четырнадцать в длину и толщиной страниц в шестьсот. Я пролистал, начиная с конца, - все подряд было исписано почерком Франса. Страницы под моим левым пальцем перескочили с 363 на 302, и я остановился, чтобы отлистать обратно.

Цвет чернил в тетради разнился. На 342-й странице ядовито-зеленым было написано: "Главная проблема в том, что все созданное мною в Галене возможно, всего лишь плод моей фантазии. Если я умру, то, быть может, все они умрут со мной, поскольку порождены моим воображением? Интригующая и страшная мысль. Я должен рассмотреть эту возможность и подготовиться к ней. Но сколько тогда усилий зазря!"

Заложив тетрадь указательным пальцем, я взглянул на Анну:

- Он боялся, что, когда умрет, исчезнет и Гален?

- Нет, не физический Гален, а только те люди и животные, которых он создал. Он придумал не город, а только жителей.

- Значит, в этом он ошибся? Все же остались, так? Где-то вдали прогудел поезд.

- Так, да не совсем. Прежде чем отец умер, он написал историю Галена года до три тысячи...

- Три тысячи?

- Да, до три тысячи четырнадцатого. Он и дальше написал бы, но умер. Совершенно неожиданно. Прилег вздремнуть как-то днем - и умер. Это было ужасно. Все ведь боялись, что немедленно исчезнут, как только он умрет, так что, когда после его смерти все осталось по-прежнему, мы ликовали.

- Анна, ты знаешь этот рассказ Борхеса "Круги руин"?

- Нет.

- Там один парень хочет создать во сне человека, но не воображаемого, а самого настоящего человека. Из плоти и крови.

- И как, получилось? - Она провела рукой по спинке дивана.

- Да.

Порой даже губка достигает насыщения и не может больше впитывать воду. Слишком сильный раздражитель, слишком много всего происходящего сразу, и настолько невероятного - мой мозг лихорадочно разыгрывал партию в пятимерные шахматы.

Анна похлопала по соседней подушке на диване:

- Давай, Томас, иди сюда, присядь рядом.

- Спасибо, я лучше постою.

- Томас, я хочу, чтобы ты узнал все. Попробую быть с тобой до конца честной. Хочу, чтобы ты знал обо мне, о Галене, об отце - обо всем. Знаешь почему? - Она постепенно извернулась на сто восемьдесят градусов и смотрела на меня теперь поверх диванной спинки. Примостила свою чертову грудь, как на мягкой полке.TM Еще пару лет назад как отец написал, так все и происходило. Если кто-то должен был родить мальчика в пятницу, девятого января, так и случалось. Все шло, как он записал в своих "Галенских дневниках". Это была утопия...

- Утопия? Неужели? А как насчет смерти? Разве люди тут не боятся смерти?

Закрыв глаза, она покачала головой. Тупой ученик снова задавал свои тупые вопросы.

- Вовсе нет, потому смерть - это небытие.

- Ох, Анна, брось. Только всей этой схоластики мне сейчас и не хватало! Просто ответь на вопрос.

- Нет, Томас, ты меня не понял. Учти, что, когда умирает кто-то из них, это не то же самое, что смерть обычного человека. Если уходим мы, есть шанс, что нас ждет рай или ад. А для галенцев отец не создал загробной жизни, и потому для них такой вопрос даже не стоит. Они просто исчезают. Пуф! - Она взмахнула руками, словно выпуская светлячков.

- Услада экзистенциалиста, а?

- Да, а поскольку они точно знают, что потом для них уже ничего не будет, то и не беспокоятся. Никто же не станет судить их или бросать в огненную яму. Они просто живут и умирают. В результате большинство их всю жизнь заняты одним лишь поиском счастья.

- И никто не восставал? Ни один не хотел пожить подольше?

- Конечно, хотели, но ведь это невозможно. Они свыклись.

- И никто не выражал недовольства? Никто не убегал?

- Если какой-нибудь галенец попытается уехать, то умрет.

- Ого! Так послушай...

Она рассмеялась и замахала на меня рукой:

- Нет-нет, я вовсе не то имела в виду. Просто отец придумал такую систему безопасности. Пока люди живут здесь, все у них прекрасно. Но если хотят уехать, если отлучаются дольше, чем на неделю, то умирают от сердечного приступа, или кровоизлияния в мозг, или молниеносного гепатита... - Ее рука снова трепыхнулась в воздухе и невесомо опустилась на диван. - Да что об этом попусту говорить! Никто никогда не пытается уехать, потому что про это не было написано...

- Написано! Написано! Ну ладно, где же этот его всемогущий оракул?

- Увидишь чуть погодя, но сначала я хочу рассказать тебе его историю, чтобы ты потом лучше все понял.

- Лучше? Ха! Держи карман шире! Я уже ничего не понимаю.

История оказалась фантастичной и запутанной, и по ходу Анна делала десятки отступлений. В конце концов я уселся рядом с ней на диване, но только после того, как целый час проторчал в неудобной позе у окна, на батарее парового отопления.