Страница 34 из 86
Я стала их листать, глядя на вышедшие из моды платья, на объявления, набранные странным, непривычным шрифтом, на охотничьи сцены и женщин, восседающих в дамском седле. Мне попалась статья о соборе Святого Павла и еще о зайцах, и меня вдруг охватило сладостное ностальгическое чувство, поскольку это напомнило мне, как я читала в нашем изгнании старые экземпляры журнала "Зефилд", как выучивала многие страницы едва ли не наизусть, как описания и рисунки, самые незначительные детали деревенского пейзажа в какой-то степени смягчали мою тоску, как я вынуждена была все это прятать от Максима, боясь разбудить в нем воспоминания, которые принесут ему боль.
Поленья в камине опали, подняв сноп искр. Лабрадор пошевелился, заворчал и снова погрузился в сон, откуда-то из глубины гостиницы донесся голос, затем еще один, послышался смех и звяканье тарелок. И снова воцарилась тишина. Пообедавшие посетители либо поднялись наверх, либо ушли. Максим на мгновение оторвался от книги, улыбнулся, подбросил в камин полено. Это и есть счастье, подумала я, уже счастье. А под луной величаво плыл, а точнее - стоял на якоре ожидающий нас Коббетс-Брейк.
Я рассеянно перевернула страницу.
Испытанный мной шок не поддается описанию.
Журналу было более пятнадцати лет. Фотография занимала всю страницу.
Она стояла на верхней площадке большой лестницы, опираясь одной рукой на перила, а другую держа на талии, почти так же, как это делают манекенщицы. Поза была искусственной, однако свет падал таким образом, чтобы представить ее в наилучшем виде. На ней было вечернее атласное платье темного цвета, без рукавов, с одной бретелькой, через руку перекинута небрежно драпированная накидка. Голова чуть откинута назад, длинная белоснежная шея открыта, безупречно расчесанные, глянцевые волосы ниспадают волнами.
"Вы видели ее щетки, не так ли? - услышала я вкрадчивый шепот. - Когда она выходила замуж, у нее были волосы ниже талии. Тогда их расчесывал мистер де Уинтер".
Позади нее я смогла разглядеть галерею, балюстраду и коридор, постепенно переходящий в темный фон.
Я вдруг поняла, что никогда раньше ее не видела. Все говорили о ней, на свой лад ее описывали, я знала во всех деталях, как она выглядит, какая она была стройная, какая элегантная, какая у нее нежная кожа и какие черные волосы. Я знала все о ее красоте. Но нигде не было ни ее фотографии, ни рисунка, ни портрета с ее изображением.
И в результате вплоть до этого момента я ее не видела.
Мы уставились друг на друга, и вот теперь я могла оценить ее красоту и надменность, вызывающий блеск глаз, холодность, силу воли. Она смотрела на меня с высоты своего высокого роста и огромной лестницы, вознесшейся над залом, и в ее взгляде читались насмешливое недоумение, жалость и презрение.
"Ты думаешь, мертвые возвращаются и наблюдают за живыми?" - шепнул мне женский голос.
Я быстро отвела глаза от дерзкого, насмешливого, торжествующего взгляда, от слов, напечатанных ниже черным и белым шрифтом много лет назад, - заголовка, какие еженедельно давались под фотографиями представителей света.
Миссис Максим де Уинтер в Мэндерли.
После этого начался кошмар, который длился, наверное, целый год, прежде чем мы от него освободились; если освободились вообще.
Я разглядывала фотографию всего лишь несколько секунд, потрясенная тем, что ее изображение находится здесь, на столе, в комнате крохотной деревенской гостиницы и что оно ожидало долгие годы, пока мы сюда заедем.
Миссис Максим де Уинтер в Мэндерли.
Я захлопнула журнал, что-то пробормотав, и бросилась бежать, споткнулась, едва не упав при этом, что заставило Максима удивленно поднять глаза. Я услышала начало его вопроса, однако не остановилась, чтобы ответить, я просто не могла. Он не должен это видеть, не должен знать. Я бросилась вверх по лестнице, сердце билось у меня в груди, словно морской прибой, перед глазами стояло ее бледное, надменное, насмешливое лицо, выражающее легкое презрение, ниспадающие по плечам черные волосы, рука, которой она непринужденно опиралась о перила. Ребекка. Мне всегда хотелось ее увидеть, в течение многих лет она отталкивала и притягивала меня одновременно, но она была мертва, и я думала, что освободилась от нее. Он не должен ее видеть.
Поднявшись к себе в комнату, я стала вырывать страницу с ее фотографией; руки у меня тряслись, бумага была плотная, глянцевая, прочно вшитая в корешок; и не поддавалась моим усилиям; наконец мне удалось вырвать страницу, при этом надорванными оказались ее руки и бок блестящего элегантного платья - часть фотографии осталась в журнале. Однако лицо ее оказалось нетронутым. Она продолжала все так же насмешливо мне улыбаться, когда дверь распахнулась и в комнату влетел Максим.
Все свершившееся вспоминается мне как кошмар; мир, подобно злосчастной фотографии, был разорван надвое. Затем остались лишь мой страх и гнев Максима, он повел себя так, словно я в чем-то была виновата и сделала все нарочно.
Я не успела спрятать оказавшийся в руке лист, он выхватил его, и я увидела, как побледнело у него лицо, как поджал он губы, едва взглянув на фотографию.
Миссис Максим де Уинтер в Мэндерли.
Если бы до того, как все произошло, я попыталась угадать, каким образом он поведет себя, я бы предположила, что он проявит деликатность и нежность, обеспокоится моим состоянием и в то же время сохранит спокойствие, обнимет меня, скажет, чтобы я все это выбросила из головы, что все это сущие пустяки, что все давным-давно в прошлом и она не может причинить нам зла.
Однако его реакция оказалось совсем иной, и я поняла, что она все еще имеет такую же власть над ним, как и надо мной, и что я в течение многих лет жила в вымышленном, дурацком раю. В тот вечер заслонка опустилась и отсекла нас от будущего, которое я планировала, ознаменовав тем самым конец всех надежд, мечтаний, счастья.
Мне стало тошно и больно, я начала обкусывать с боков ногти, как делала это в далекие, стародавние, нервные дни, и увидела, что он заметил это и раздраженно отвернулся.
Он скомкал фотографию в руке и, продолжая ее мять, выбросил остальную часть журнала в мусорную корзину.