Тебе понравится

«Потерпи. — мысленно повторяет себе кондитер, зажмуриваясь и всячески пытаясь выгнать из своей головы некоторые очень старые воспоминания. Но эта сцена словно выкромсана из прошлого металлическим ножницами и вклеена в настоящее. Такие же настойчивые ласки. Такие же женские руки. И почти такой же удушающий аромат. — Вот чёрт. Лучше бы не вспоминал.»

— Отпусти, — хрипя, просит сладкий магнат, пытаясь выбраться из крепких объятий девушки. Но сил на это не хватает, они будто в наказание покинули тело. Вилли говорит размеренно, но дышать начинает неровно. — Мне душно. Пусти.

— Нет. Ты сам просил закрыть окна, когда началась гроза. Так что нет. — Девушка ещё сильнее сдавливает в объятиях, очевидно, не понимая, как отчаянно надеется на спасение кондитер. Меж тем его всего трясёт. И если внешне он более-менее сдерживается, то где-то глубоко внутри его накрыла сильнейшая волна паники. И это состояние медленно начинает проявляться внешне. Виолетта понимает, что что-то не так. Виолетта чувствует эту дрожь. Виолетта видит, что возлюбленный вот-вот может сорваться на эмоции. И ей это так нравится. — В чём дело, мистер Вонка? Вы, кажется, не в себе.

— Уйди. — одними губами говорит кондитер, ощущая, как его собственные ладони холодеют. Он сильно зажмуривает глаза, пытаясь избавиться от навязчивого образа в голове. Но, вот чёрт, он не только внутри мыслей, но и здесь, в этой комнате. — Пожалуйста.

— Чего? — Борегард шире раскрывает глаза, но её брови опускаются ниже. Она подносит своё лицо очень близко к щеке кондитера. Шепчет он невнятно, поэтому и расслышать тяжело. Но посыл чемпионка поняла с первых звуков. — Повтори-ка, что ты сказал?

— Ты становишься слишком сильно на неё похожей. — Вонка опускает голову ещё ниже, словно не может больше её держать. Как будто все мысли превратились в каменные пластины, и голова стала чудовищно тяжёлой.

— На кого? Твои слова похожи на бред сумасшедшего. Но ты не это сказал! — Виолетта начинает злиться. Всё её внутреннее существо быстро закипает. Она вспыхивает, как маленький огонёк, коснувшийся лужи бензина, превращаясь в настоящий пожар. И с каждым днём время разгорания всё уменьшается. — Повтори. Что. Ты. Сказал.

Вонка смотрит перед собой, не справляюсь со жгучим ощущением в глазах. Когда всё это началось? Когда вся привычная жизнь разрушилась? Когда он потерял способность контролировать ситуацию? Когда пропали все те качества, которые он воспитывал в себе в течение стольких лет? Не может быть, чтобы их всех подавила Борегард. Или может?

— Повтори! — кажется, требование прозвучало слишком громко, и человек, которого так усердно обнимала Виолетта, совсем повесил голову. Волосы прикрыли выражение его лица, которое теперь сводило мучительной судорогой. Ресницы начали слипаться и мешать видеть.

— Уйди. Тебе надо уйти в другую комнату. Мы не будем спать вместе сегодня. — Вонка с трудом выдыхает болезненный воздух, резавший гортань и дыхательные пути, как будто он глотал разбитое стекло. Очень крупные осколки. Они мешают говорить. Вилли не чувствует, чтобы хватка наследницы хотя бы немного ослабла. Его это тоже порядком достало. И Виолетта достала. И то, что он не может сделать ей больно в ответ. Тоже достало. — Уйди, Борегард. Уйди в другую чёртову комнату! Уйди!

Блондинка срывается с места, соскакивая с кровати. Резко разворачивается и поднимает руку, жутко выбешенная этими неосторожными словами. Уже привычный звук громкой пощёчины. Уже привычная острая боль. Уже привычное желание ударить в ответ, которое разносится кровью по всему телу. После резкого звука соприкосновения ладони с лицом, в комнате за мгновение воцарилась тишина. Такая тишина, какой, казалось бы, здесь не было никогда. Быть может, слышно стало не только дыхание, но и ритмичные удары сердца.

— Сейчас послушай меня, Вильям. Послушай внимательно. — Борегард начала говорить, и голос её звучал так, словно она — богиня, выносящая грешнику приговор. В немой ночной тишине отчётливо слышались все самые тонкие оттенки её речи. — Я добивались тебя восемь лет. Восемь чёртовых лет. Я проделала такую работу над нами, что могу книгу об этом написать. — Борегард стоит перед ним и прожигает взглядом, совсем не моргая. И голос её крепнет. И громкость растёт. — Я не дам тебе в эту ночь всё испортить. Я не дам. Ясно?! Столько сил вложила в нас! Столько стараний! Я подбиралась к тебе восемь лет, и ты теперь говоришь мне уйти в другую комнату! В другую комнату?! Уйти в другую комнату?!

— Да. Уходи. Завтра лучше не будет. Никогда уже лучше не будет, но сегодня я больше терпеть не смогу, ясно? Отстань от меня. — Вильям тоже встаёт, но сразу отходит на несколько шагов от девушки. Его голос звучит намного слабее, чем обычно. Словно это вовсе не его голос. Или же его, но несколько раз сломанный. Острая боль пронзает голову и всё тело. Становится страшно. Сколько ещё он выдержит? День или месяц? — Отстань от меня.

— Нет! Не смей мне такое говорить! Не смей, ясно?! Я больше не девочка, и слушать твои приказы не стану. Я останусь здесь, и ты тоже! — Виолетта снова сорвалась на крик. Она так сильно сжимает пальцы в кулаках, что кожа на костяшках заметно белеет. И она не понимает: как человек, который так безумно нравится, может так сильно раздражать и быть таким неблагодарным?

Вильям отходит к стене, и в его голове всё мешается. Разве так же он протестовал, когда другая женщина прикасалась к нему и требовательно ласкала? Нет, он был не против, хоть и не осознавал тогда всего ужаса. Слишком глупы и слепы бывают дети. Но всё же это другое. Та женщина была родной по крови, хоть и любила его так же сильно, как Борегард. Слишком сильно. Но он ей давался, потому что для всех было нормальным, что мать ласкает своего ребёнка. И всё же они до боли похожи. Как такое могло произойти? Почему всё повторяется?

Жаль, что сейчас нет рядом отца, который заметил бы это. В тот раз он спас от этого. А казалось, что просто лишил ребёнка матери, получив в ответ на это ливень осуждения.

— Эй, я с тобой разговариваю! — рычит Виолетта, подходя ближе. Её голос ломается, приобретая такой эффект, словно она поёт под джазовую музыку, но очень сердито. Она бесцеремонно щёлкает пальцами перед лицом Вилли, пытаясь вернуть его в реальность, а затем снова делает больно, хватая рукой за шею и надавливая, куда не следует. От этого жеста кондитер резко опускает голову и сам начинает с силой сдавливать запястье блондинки. Хочется, чтобы ей тоже стало больно? Нет… Может быть. Не знаю.

Во взгляде мастера читается взгляд маленького ребёнка, который совсем не понимает, чего от него хотят и за что наказывают. Этот взгляд метается по комнате, скользит по полу, но всячески избегает столкнуться с пристальным и холодным взглядом сильной женщины, которая всегда хочет добиться большего.

— Ты должен извиниться! — Борегард кричит уже не боясь, что её услышат. Все, кто находится на фабрике, уже давно привыкли к женским крикам. Девушка пылает, от неё действительно исходит удушающий жар, который словно распространяется по всей комнате. Казалось, вот-вот, и блондинка по-настоящему воспламенится и будет поджигать всё, к чему прикоснётся. Но Вильям уже сгорает, словно попал в свой персональный ад.

Комната наполняется дымом от пожара, которого на самом деле не существует, и этот дым сильно мешает дышать. Здесь у Вонки кружится голова, перед глазами всё смазывается. И слова Виолетты, они плохо различимы, потому что всю голову наполнил шум и звон. Дыхательные пути набиты чем-то неправильным, чем-то неприятным, и теперь это неосязаемое вещество стремится затуманить глаза, чтобы кондитер ослеп и не нашёл выход.

Выход? Точно… Уже не вслушиваясь в словесный поток Борегард, Вилли переводит замыленный взгляд на дверь. В комнате стало темно, или это темнеет у него в глазах? Быть может, если выйти за дверь, всё изменится. Станет легче дышать и думать, чем в этой спальной, когда-то бывшей островом покоя и благого одиночества, и теперь превратившейся в эпицентр хаоса. Там он сможет придумать, как пережить эту кошмарную ночь. Наверное, уж лучше смотреть в окно на то, как молния рассекает небеса, и содрогаться от каждой её вспышки, чем снова оставаться один на один с физически развитой собственницей.