Возвращение

Нет, не совсем так: Джон в первый раз соскользнул либо тогда, на пляже, либо когда впервые разглядел Хокинса вблизи — может, даже когда решил сюда вернуться. Или когда в первый раз пересекся с Флинтом.

Все остальное определенно было только побочным продуктом одного прочного попадания на крючок.

— Справедливость, она, как правда, разная, — Джон прикрыл веки, чтобы не напрягать глаза. Головная боль ютилась у него в затылке и вскорости обещала расползтись до висков.

— Я все еще не согласен.

Ну конечно же.

Петлю с него наверняка уже срезали, да? Или его срезали из петли? Джон же не ударялся головой, почему же так трудно думать? Балки давили под спину и под ноги — ногу — но все лучше, чем спать на холодном песке или в срубе. Рубашка одновременно липла и кололась, засаленная и покоробившаяся от соли, но без жесткого камзола сидеть, привалившись к балке, все равно было удобнее.

Они отобрали у него костыль. Может, даже сняли петли с «Эспаньолы», чтобы не дать ему передвигаться по палубе, если отсюда он все-таки выберется. Скорее всего, где-нибудь в углу найдется ведро, но пока сил его искать не было.

— Я не удавился.

Джон усмехнулся, не раскрывая глаз:

— Да, я так и понял.

Но звучал Хокинс все еще странно. Джон прижался щекой к шершавому дереву балки — в той стороне парень должен сидеть, судя по звуку? «Эспаньола» тихонько скрипела суставами.

— Капитан говорит, мы сначала высадимся на материке, а потом уже поплывем обратно в Бристоль, — пауза дальше вышла затяжная.

Сносная стратегия, им трудно будет управлять кораблем — сколько их там осталось? Четверо? Пятеро? Сколько бы их там ни было, их недостаточно. По крайней мере, им было чем заплатить новым рабочим.

Если, конечно, они нашли деньги.

Джон даже приоткрыл глаза от этой мысли:

— Ты видел золото?

— У тебя не получится его выкрасть.

Джон фыркнул. Как будто он был не в курсе. Он тут находился не в самой лучшей ситуации, но он хотя бы это понимал.

— Я знаю, ты вернешься домой с деньгами, а меня повесят, — Джон пожал плечами. В этом не было ничего удивительного. Теперь уже его шея будет в петле, и у него практически не было сил сопротивляться этой мысли. — Я всего лишь спросил, видел ли ты золото…

— Ты отпустил веревку. В лесу. Когда началась пальба.

— Ну, я обещал, — в лесу, в котором не должно и не могло быть призраков, произошло пополнение. Может, те камни все-таки могут впитывать чужой страх.

— Но тебя все равно повесят.

Джон кивнул — покачиваясь, шхуна почему-то вселяла в него спокойствие, ее скрип убаюкивал:

— Мы размываем понятие «справедливости» каждый раз, когда его используем.

— Это идиотская отговорка.

Джон слабо хохотнул. Он приподнял веки — Хокинс сидел напротив, поджав под себя ногу. Его макушку слегка серебрило скучным лунным светом.

Джон тихо сказал:

— Ты похож на приведение. — Его щеку обдало холодом, и он опять прикрыл глаза.

***

Шлюпка мерно покачивалась на поблескивающей воде.

Лихорадку он пережил. Ничего не было более странным, чем мысль, что доктор не стал досыпать ему стрихнина в сухари, хотя мог, и никто на этом судне его бы не осудил. Кроме Хокинса, может, но ему даже необязательно было бы знать точную причину, от которой Джон бы умер.

Справедливость, да?

Джон стоял и смотрел вниз, на шлюпку.

— Скажу, что ты мне угрожал, — голубая лента в короткой и плотно сплетённой рыжей косе подрагивала от ветра у Хокинса за правым ухом. Он толкнул Джону в руку мешок и пистолет, потом повесил на пояс кортик и откинул косу назад.

Джон подхватил:

— Точно. Я воспользовался твоей неопытностью и твоим дежурством, и пока экипаж искал на берегу, кого бы нанять в путешествие, спустил ее на воду.

— “Неопытностью”, — Хокинс скривился.

— Да, — Джон кивнул невозмутимо и посмотрел на мешок в руке, — а перед этим — украл немного корабельного провианта и оружия.

Он пытался не щуриться, но солнце зависло высоко и жгло сетчатку. Он стоял здесь сейчас только потому, что у парня случился кризис веры — это трудно было осознать разом. Он никогда не был готов к милости других людей. Чужая милость всегда была если не странной, то с подвохом. Почти всегда.

У Хокинса в голове сидели противоречивые понятия о справедливости — и только это сейчас стояло между Джоном и петлей.

— Еще мне кажется, я вынес немного золота — много не вынес бы, не смог бы увести. Так, может…

Хокинс смотрел недовольно, но вынул из-за пазухи еще мешочек — Джон чуть не рассмеялся ему в лицо, то ли от предсказуемости всего этого, то ли от недоверия.

Неужели он действительно сейчас выберется? Просто спустится по канату с провизией под мышкой и больше никогда не увидит никого из этих людей?

Жизнь слишком длинная и непредсказуемая, чтобы использовать слово «никогда», впрочем. Пока солнце не зайдет, он успеет догрести до берега и найти себе место, где можно было бы переночевать. Может, через несколько месяцев доберется до Бристоля. Может, пока что осядет здесь.

Чисто выбритые щеки у Хокинса, кажется, обветрились и шелушились.

Интересно, что они коллективно сделают с золотом? Он все еще мог попытаться затопить «Эспаньолу» — но смог бы он в одиночку? Если бы у него было время, если бы он вывел шлюпку из бухты, удостоверился, что золото уйдет на дно там, где его уже его не достанут.

Он перехватил хокинсов взгляд. Может, что-то из этого могло выйти.

Еще он мог сказать: Джим, айда со мной, зачем делить деньги на столько ртов, если можно поделить его только на двоих. Увести шхуну, затопить ее, потратить золото. Может, никогда больше не возвращаться в Англию, поселиться где-то, где тепло и не бывает зимы. Может, поделить деньги на двоих и до конца жизни видеть во сне призраков.

Он приоткрыл рот — рассмеялся и покачал головой.

А потом Хокинс сжал его за лацканы — и дёрнул на себя.

Это было неграциозно. Они столкнулись носами, и зубы у Джона щелкнули, потому что голова у парня была чугунная. Он почти отстраненно почувствовал, как костыль выскальзывает из ладони, тянется вниз — Джону хватило остатков ума и крох самообладания вцепиться скользкими пальцами в борт.

Хокинс обхватил его руками и прижимался губами к губам, как утопающий — он точно обожжет себе кожу о джонову бороду, и прекрасные люди из экипажа еще успеют удивиться, что это вдруг с ним стало.

Джон потянулся погладить его по щеке, но вместо этого вцепился в плечо — нога отказывалась держать, ему нужна была опора — и не разжимал пальцев, пока Хокинс не отстранился и не помог ему поднять костыль.

— Пора, — парень хмурился, но смотрел пристально, от солнца его глаза казались еще светлее. Вот бы его запомнить и не путать с другими призраками: крепкое горло в белом воротнике рубашки, голубую ленту, цепкие руки и лицо, на которое явно кто-то лениво стряхнул кисть.

Страшно было думать, что Хокинс и Флинт однажды все-таки сольются в его голове в одного человека.

Если, глядя на него на прощание, Мади так же мысленно вычеркивала его из своей жизни, это было более чем справедливо.

Джон взялся обеими руками за канат. Вода внизу блестела привествующе.