Страница 39 из 130
Вопрос о катастрофическом состоянии советской республики обсуждался на заседании ВЦИК 4 июня. С речами выступали многие видные большевики, в том числе Ленин и Троцкий. Ленин признал, что "перед нами теперь, летом 1918 года, может быть, один из самых трудных, из самых тяжелых и самых критических переходов нашей революции", причем не только "с точки зрения международной", но и внутренней: "приходится испытывать величайшие трудности внутри страны [...] мучительный продовольственный кризис, мучительнейший голод". Троцкий вторил: "Мы входим в два-три наиболее критических месяца русской революции"(73). А за стенами ВЦИКа был даже более пессимистичен: "Мы уже фактически покойники; теперь дело за гробовщиком"(74).
15 июня в заседании Петроградского совета рабочих и красноармейских депутатов Зиновьев делал сообщение о положении в Западной Сибири, на Урале и на востоке европейской России в связи с наступлением чехословаков. "Мы побеждены, -- закончил он, -- но не ползаем у ног. Если суждено быть войне, мы предпочитаем, чтобы в крови захлебнулись [и] наши классовые противники". Присутствовавший там же М. М. Лашевич после речей оппозиции -- меньшевиков и эсеров -- выступил с ответной речью, во время которой вынул браунинг и закончил выступление словами: "Помните только одно, чтобы ни случилось, может быть нам и суждено погибнуть, но 14 патронов вам, а пятнадцатый себе"(75). Этих четырнадцати патронов хватило на то, чтобы месяц спустя по приказу Ленина и Свердлова уничтожить российскую императорскую династию.
Майско-июньский кризис советской власти был, безусловно, результатом ленинской брестской политики, которая привела ко всеобщему недовольству. Все устали. В советскую власть не верили теперь даже те, кто изначально имел иллюзии. В оппозиционной социалистической прессе особенно резко выступали меньшевики, бывшие когда-то частью единой с большевиками социал-демократической организации, во многом понимавшие Ленина лучше других политических противников. Не отставали и "правые". На одной из конференций того времени оратор, видимо принадлежавший к кадетам, в докладе о внешней политике указал, что ему приходиться говорить "о международном положении страны, относительно которой неизвестно, находится ли она в состоянии войны или мира", и имеющей во главе правительство, признаваемое "только ее врагами". "Как убедила история Брестского договора, -- указал докладчик, -центральный вопрос не в подписанном договоре, а в гарантиях его исполнения". И очевидно, "что всякие новые бумажные соглашения с Германией, всякие улучшения Брестского мира" не стеснят Германию "в ее дальнейших захватах". В конце концов, Украина, Белоруссия, Кавказ, Крым и Черноморский флот были заняты немцами не в соответствии с подписанным соглашением(76).
Резкой и чувствительной была критика в адрес большевиков левых эсеров, имевших возможность, будучи советской и правящей партией, выступать против брестской политики легально. В 1918 году критике Брестского мира была посвящена целая серия брошюр, написаных видными противниками передышки. Левые эсеры указывали, что ленинская передышка была изменой делу революции, ничего не давшей советской власти: "ни хлеба, ни мира, ни возможности продолжать социалистическое строительство"(77); что Брестский мир принес с собой "угашение", "обессиление, омерзение духа", так как "не в последней решительной схватке и не под занесенным над головой ударом ножа сдалась российская революция", а "без попытки боя"(78); что из-за подписания мира во внешней политике РСФСР "произошел резкий перелом", поскольку путь принятия германских ультиматумов, путь компромиссов, "есть поворот от того прямого пути, которым так победоносно шла революция" и ведет не просто к территориальным и экономическим потерям, но к гибели, поскольку от передышки, "даже потерявши невинность рабоче-крестьянская Россия никакого капитала" не приобрела, а между тем германская армия "все глубже и глубже" проникает на территорию России и "власть буржуазии" теперь восстановлена "больше, чем на одной трети федерации"(79).
Левые эсеры считали, что Брестская политика большевиков погубит не только русскую, но и мировую революцию. РСФСР, писал Штейнберг, "хочет свои соединенные штаты постепенно расширять и распространять сначала на Европу, потом на Америку, потом на весь мир". Брестский мир "от этой задачи саморасширения оторвал", лишил Россию "помощи и революционного содействия" других стран, а западный мир -- "помощи и содействия" советской России(80). "Все естественные богатства Украины, Дона, Кавказа" попали в распоряжение германского правительства; и этим Совнарком оказал воюющей Германии огромную услугу: "приток свежих естественных продуктов с востока" ослабил "революционную волю" германского населения; "одна из самых страшных угроз" -- "угроза голода, истощения, обнищания" -- серьезно ослабляется соглашениями о поставках продуктов Германии и Австро-Венгрии(81). "Таковы последствия Брестского мира", который "нельзя назвать иначе, как миром контрреволюционным", резюмировал Штейнберг; "ясно становится, что его нельзя было подписывать". По прошествии "каких-нибудь трех месяцев со дня его подписания странными и безжизненными кажутся все доводы, которые приводились в пользу его". Говорили о "передышке", об "отдыхе". Но "отдых" оказался "пустой надеждой": "со всех сторон напирают на советскую Россию ее империалистические враги" и не дают "ни отдыха, ни сроку"(82).
Единственным выходом из сложившейся ситуации левые эсеры считали общенародное восстание против оккупантов. Речь, разумеется, шла о восстании на занятых немцами и австрийцами территориях, прежде всего об Украине. "Разлагающей проповеди усталости, бессилья, беспомощности, проповеди неизбежности соглашения с германской буржуазией" левые эсеры предлагали "противопоставить революционную идею восстания и вооруженного сопротивления домогательствам иностранной буржуазии"(83), идею партизанской и гражданской войны против "эксплуататоров и оккупантов", пока не подоспеют революции в Германии, Австрии и других странах(84). Что касается шансов на успех такого восстания, то, по мнению левых эсеров, "никакое регулярное войско, всегда идущее из-под палки" не могло бы сравниться "с самим восставшим народом, когда за каждым кустом, в каждом овраге" грозила бы "пришедшей карательной экспедиции мстящая рука восставших". Только после этого "народ германский, измученный долгой войной и полуголодным существованием, терроризированный партизанской борьбой всего восставшего народа России", поймет, наконец, что "идет на народ, открывший свои границы, вышедший из войны"; и тогда "дула ружей и пушек в конце концов направятся в сторону вдохновителей и вождей карательной экспедиции", в сторону германского и австро-венгерского правительств(85).